Кто правду несет, тому всех тяжелей Экономика и Мы Народная экономическая газета. Издается с 1990 года
Актуальные курсы валют
  • Курс доллара USD: 58,4296 руб.
  • Курс евро EUR: 68,0822 руб.
  • Курс фунта GBP: 76,2039 руб.
Январь
пн вт ср чт пт сб вс
  01 02 03 04 05 06
07 08 09 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31      

ОЛЬГА ЖУКОВА: НЕ ГЕРОИЗИРОВАТЬ МОНСТРОВ!

Юбилею Великой Победы в Отечественной войне 1812 года посвящается…

ОЛЬГА ЖУКОВА: НЕ ГЕРОИЗИРОВАТЬ МОНСТРОВ! …По прошествии десятилетий и даже веков история Отечественной войны 1812 года в сознании россиян тоже стала забываться, восприниматься как задорный и полный комедийных ситуаций водевиль «Гусарская баллада» с удалыми и бесшабашными русскими гусарами, милыми барышнями и французскими певичками «вне войны и политики», с душками-французами, полными рыцарского благородства испанцами и, конечно, веселой музыкой. Возможно, и события Великой Отечественной наши потомки когда-нибудь будут себе представлять по фильмам «Женя, Женечка и «Катюша» да «Крепкому орешку». Но стоит углубиться в изучение мемуаров участников войны 1812 года, их письма, дневники, как приходит понимание, что и у той войны была страшная, горькая правда, о которой многим захотелось забыть, как только война была окончена. И вскоре уже Наполеон стал кумиром значительной части «офранцузившегося» русского высшего общества, в том числе офицерства и русской интеллигенции, от Пушкина до Цветаевой. А уж через сто лет «корсиканское чудовище», «коронованный корсиканец» и даже «антихрист» превратился во многих образованных русских умах в «великого воеводу», «величайшего полководца», «великого человека» и «великого корсиканца». Подобное, близкое к восторгу, общественное мнение подкреплялось и с политических, и с экономических позиций – Франция к 1912 году была не только союзницей России, но и главным ее… кредитором. А портить отношения с кредитором совсем не с руки… Приближался 100-летний юбилей Отечественной войны. И еще в 1911 году Московский кружок ревнителей Отечественной войны 1812 года составил карту станций Московско-Брестской железной дороги, которые желательно было бы переименовать. Например, Кунцево, находящееся напротив Поклонной горы, с которой Наполеон смотрел на Москву, – в Поклонную гору. Одинцово – в Растопчинскую, и зачем-то Тучково – в Воронцово. А саму железнодорожную ветку – в Александровскую. Фили, Голицыно, Гжатск и Бородино предполагалось оставить без изменений, «так как эти названия сами по себе исторические» (Виленский военный листок № 542 28.06.1911).

Центром юбилейных торжеств, естественно, стало Бородинское поле. К нему из Москвы была проложена шоссейная дорога, отстроен железнодорожный вокзал. Оказалось, что еще были живы некоторые участники драматических событий, которым исполнилось по 118–120 лет. Древних седобородых старцев пригласили на празднование и даже высочайше разрешили сидеть в присутствии самого «государя-амператора». К юбилею, как всегда это у нас бывает, в Подмосковье привели в порядок могилы, поставили обелиски, построили храмы, часовни... Но не только Первопрестольная оказалась сильна на оригинальные идеи почтить историю…

«Председатель виленского кружка ревнителей памяти старины 1812 года г. Бернацкий, изучая историю Отечественной войны и делая в этом направлении исследования… пришел к заключению, что в самом городе Вильне было погребено около 50000 французских тел, а в пределах виленского округа около 300000, причем могилы героев ныне союзной Франции совершенно забыты и на них ни одного памятника.
Г. Бернацкий минувшим летом, во время своей поездки в Петербург, сообщил о вышеизложенном французскому посольству. Ныне, как уведомили г. Бернацкого французские власти, в Париже образован особый комитет, в состав которого входят военный министр и министр иностранных дел, внук маршала Нея, художник Детайль и прочие лица. Делегатом этого комитета в Россию назначен атташе при французском после полковник Матон. Полковник Матон письмом известил председателя виленского кружка г. Бернацкого, что вышеозначенный французский комитет решил (да-да, именно «решил», а не «попросил», к примеру. – О.Ж.) воздвигнуть в память павших в России героев 1812 г. три памятника, а именно: в Бородине, в Смоленске и в Вильне» (Виленский вестник, № 2613, 02.03.1912).
Почему-то накануне юбилейных торжеств никто не вспомнил, что сталось с трупами солдат «великой» армии, рассеянными на каждой версте старой Смоленской дороги от самой Москвы до русских границ. А ведь их просто брезгливо сжигали, и дело далеко не только в трупном зловонии. О других причинах по-военному честно и жестко написал будущий шеф российской жандармерии русский немец Александр Христофорович Бенкендорф: «Враг запятнал себя воровством, грабежом и насилием. Посему армия его – Сила Зла. Враг жжет иконы и рушит Церкви. Посему армия его – от Врага Рода Нашего! Враг насилует мальчиков ради кощунств и обрядов. Посему сие – Сила Содома. Враг носит в жилах Срамную Болезнь – самую страшную и губительную для всех христиан. Посему сие – Сила Блуда и Мора. Наш Святой долг – призвать все доброе и хорошее, что есть в каждом из нас. Каждого из наших солдат или офицеров, запятнавших себя воровством, мародерством иль бессудным насилием, надобно предавать смерти. Против воровской армии нельзя быть Без Чести. Все в армии должно совершаться с Божьего соизволения, торжественного молебна и благословения батюшки. Посему прошу передать в войска столько священников, сколь это возможно и приказать командирам в вопросах морали и нравственности ни в чем им не противиться. Пусть и в ущерб воинским интересам. Запретить всякое мужеложство в армии. Уличенных казнить под барабанный бой. Без упокоения после этого. Требовать от солдат сходиться с женщинами лишь по взаимному согласию с дозволения присланного священника. Лишь по Любви, иль ради утешения вдов и сирот. Брать слово с солдата, что после Победы он найдет доверившуюся ему и честно пойдет с ней под венец. Ради того – отпустить всех таковых из армии после Победы».
Минуло сто лет и… трогательная мысль почтить одновременно память русских и французских участников славной войны нашла сочувственный отклик во Франции. На народные пожертвования, собранные комитетом «Souvenir francais», был сооружен памятник», – писала в умилении российская пресса о мемориале, подготовленном для Бородинского поля. Более того, оказывается, именно на французского военного атташе Матона «послом возложена обязанность руководить предстоящими юбилейными торжествами в Бородине».
Обелиск в Бородино должен был быть возведен на месте, где в 1812 году располагалась французская артиллерия, близ Шевардинского редута. Памятник заказали скульптору Полю Бесенвалю, и представлял он собой пирамидальную колонну из бургундского гранита, высотой в три сажени, увенчанную бронзовым орлом. На пьедестале, поддерживающем колонну, высечена золотыми буквами надпись: «Aux morts de kf Grande Atmee. 7 sentembre, 1812» – мертвым Великой  армии». Весил монумент 47 тысяч килограммов. Но тут в планы французских союзников вмешалось Провидение или столь «возносимый» когда-то Наполеоном Рок.
10 августа французское посольство получило от автора памятника телеграмму, в которой сообщалось, что через день на пароходе он вместе с памятником, ввиду своей громоздкости распиленным на две части, отправляется в Россию из Сэн-Морис-ле-Шатонеф, в департаменте Сены и Луары, в Антверпен, а затем – в Петербург.
20 августа пришло телеграфное сообщение из Копенгагена: «Возле Броуэрсгавена и Оуддорна к берегу были прибиты лодка, несколько спасательных поясов и обломки корабля. Лоцман, ведший корабль, не вернулся во Флигссинген. Пароход принадлежал «Объединенной компании пароходства» в Копенгагене. Экипаж состоял из 20 человек».
Так, «мертвецы великой армии» утянули за собой на морское дно новых мертвецов. Какой роковой случайностью или волей рока можно объяснить, что «злополучный пароход», затонувший 13 августа 1912 г., так и не довезший в Бородино памятник оккупантам, назывался… «Курск»? А одноименная российская подлодка утонула в 2000 году, лишь на один день раньше скорбной годовщины – 12 августа.
…В день всенародного ликования на Бородинском поле был открыт… муляж памятника «мертвым великой армии», но русская пресса и тут умудрилась умилится: «Против Шевардинского редута поставлена в натуральную величину деревянная модель французского памятника… Модель облеплена гипсом и окрашена серой краской, причем сделано это так искусно, что деревянный памятник производит впечатление настоящей гранитной глыбы».
Зато в Петербурге торжества «примирения сторон» прошли на высоком уровне. Во время визита французского председателя совета министров, министра иностранных дел Г. Пуанкаре, председатель совета министров Российской империи статс-секретарь Коковцев и министр иностранных дел гофмейстер Сазонов «имели с ним неоднократные, продолжительные совещания. При этом оба правительства имели случай отметить существующие между ними полное согласие и большую, чем когда-либо, прочность тех уз, которые связывают оба народа. Единение обеих держав остается по-прежнему драгоценным залогом сохранения мира и равновесия в Европе», - писали журналисты. И ни слова о Великой Победе! И повсюду – щиты с французским триколором! Политкорректно?!
В день отплытия из Кронштадта судна «Конде», на котором и прибыли французские официальные лица, ими был дан званый завтрак: «Первым говорил Пуанкаре, он поднял бокал за Государя Императора, Государынь Императриц, Наследника Цесаревича и Царствующий Дом. Ему ответил В.Н. Коковцев, предложивший тост за процветание Франции и ее президента Фальера». Снова – ни слова об историческом поводе визита.
И вот «Конде» развел пары. В 6 ч. 8 мин. гремят якорные цепи, «Конде» дает ход. Моросит балтийский занудный дождик. В море – туман. «Конде» салютует. Ответный залп в честь гостей дает крейсер… «Аврора». Около 7 часов крейсер «Конде» скрывается в тумане. До исторического залпа «Авроры» остается 5 лет…
Сколько мистических совпадений! Когда прах поверженного корсиканца было решено вернуть из ссылки в Париж, для него было уготовано самое роскошное «обрамление». В Доме Инвалидов соорудили величественный мемориал, гроб Наполеона покоился отныне среди знамен, пропахших дымом прошедших битв, но это был… русский гроб! Да, с известной долей иронии можно сказать, что русские в буквальном смысле загнали императора в гроб, ведь его саркофаг сделан из монолитного куска финского красного гранита, специально подаренного Россией Франции. И возможно, не так уж важно тогда, что на полу крипта, кругом пьедестала русского гроба, гравированы названия восьми победных сражений императора: Rivoli Piramides Marengo Austerlitz Jena Fridlahd Wagram Moskova. Тем более что и тяжкий крест свой (опять в буквальном смысле) император нашел именно в Москве.
Очевидцы русского похода свидетельствуют, что когда Наполеон отдал приказ собрать особо значимые трофеи для вывоза в Париж, то к нему явились поляки. Стали наперебой рассказывать, что главная русская святыня – колокольня Ивана Великого. И про старинное московское суеверие (стоит Москва, покуда возвышается над ней крест на златом куполе колокольни) не преминули добавить. Велел тогда император крест с колокольни снять, а саму ее взорвать. Да нескладно вышло. Колокольня от взрыва устояла, только трещину дала, а крест оккупанты тащили почти до самой русской границы, да бросили, когда из последних сил выбились. А какое хорошее место тому кресту Наполеон в Париже предначертал – на куполе того самого Дома Инвалидов, где позже сам возлег в гробнице из камня, русским царем дареного…
И все же изумляет то чувство раболепного восхищения, одолевавшее иных россиян даже при мимолетной «близости» с тираном Европы: «Впечатление, производимое пребыванием у могилы императора, настолько сильное, что вы забываете, кто вы, зачем вы приехали в Париж, и когда вы выходите из церкви и перед вашими глазами открывается площадь Вобана, вы с удивлением смотрите на толпы народа, проезжающие омнибусы и автомобили. Понемногу внешние впечатления вас опять охватывают в ту глубину странной суеты, из которой вас на несколько минут вынесло пребывание у могилы великого человека», – писал очарованный корреспондент газеты «Виленский военный листок» Д. Янсон в 1908 году.
…Идут годы, все более отдаляются от нас события Отечественной войны 1812 года, и все более нелепые объяснения причин поражения «великой» армии и «великого полководца» находит современное мировое сообщество. Ему уже мало извечных ссылок всех неудачных захватчиков России на некоего «генерала Мороза», оно обнаруживает на «русском театре военных действий» все новых и новых безжалостных к оккупантам персонажей, например «генеральшу Летнюю пыль» и «генеральшу Осенне-весеннюю распутицу», а самая непримиримая из всех – «генеральша Плохая дорога». Но французские ученые недавно выяснили, что более других в гибели предков оказалась виновата «генеральша Вошь», нет, не русская, а «чистокровная европейка». Статья об этом из The New York Times – «Проблема Наполеона – вшивая армия» опубликована на сайте «InoСМИ». «Мы смогли идентифицировать объекты, по размеру и внешнему виду соответствующие останкам вшей, –  рассказал доктор Дидье Рауль… – Чтобы доказать, что это действительно вши, мы провели их генетическую идентификацию». Таким образом, французские ученые-«патриоты», эксгумировав останки пяти (!) вшей образца 1812 года, пытаются доказать, что треть (!) наполеоновских вояк приняла смерть не от воинов русских, а от вшей… французских, разносивших инфекционные заболевания. Очевидно, «сенсация» была призвана умалить подвиг наших предков, гнавших супостатов до самого Парижа, но на самом деле эта информация лишь привносит весьма характерный штрих к портрету «цивилизованных», но немытых европейцев, под декларацию об «окультуривании дикой России» стремящихся к примитивному грабежу культурных ценностей «варварской» страны.
А русские «варвары» хоть и были знакомы с этой «генеральшей» (куда ж от нее в окопах денешься?), но зато знали, как с ней бороться. И именно те же дедовские методы были хорошо известны советской санитарной службе – прожарка белья, помывка личного состава. Тогда как немецкие санитары рекомендовали оккупантам почаще… вытряхивать свое белье и обсыпаться малодейственными ядовитыми порошками.
Немецкий офицер Отто Рюле, служивший в санитарной роте, вспоминал, как в конце мая 1942 года командир роты капитан Людерс прочитал солдатам целую лекцию о различных эпидемиях: «Лучшая профилактика в борьбе против сыпного тифа – это уничтожение насекомых, – поучал нас командир роты. – Именно поэтому я и приказываю вам ежедневно осматривать все свое белье. Кто не будет делать этого, тот подвергает свою собственную жизнь и жизнь своих товарищей опасности». Шел май 1942 года, немецкие войска уже почти год вели военную кампанию в России. Командир санитарной (!) роты впервые (!) занялся ликвидацией санитарно-гигиенической безграмотности вверенного ему подразделения, называя примитивное стряхивание одежды «лучшей профилактикой» против сыпного тифа!
…С событий Великой Отечественной войны с фашистской Германией прошло лишь 70 лет, но уже сегодня кое-кто начинает восторгаться... Гитлером. Млеть от одного вида ржавой и полуистлевшей фашистской атрибутики, во множестве поставляемой на коллекционный «черный рынок» «черными» же копателями. Что будет с памятью народной еще лет через тридцать? Неужели «залечимся» окончательно? Не испытываете ли вы, дорогой читатель, некоего, как говорят французы, дежавю, сравнивая последствия двух отечественных войн? Ведь не только французам свойственно это мистическое чувство.
…В 1876 году французский психолог Эмиль Буарак в книге «Будущее психологии» ввел в научный оборот термин дежавю («уже виденное»), обозначив им такое психическое состояние, при котором возникает ощущение, будто бы только что сложившаяся жизненная ситуация уже когда-то была прожита человеком во всех ее подробностях и деталях, а также противоположный термин – жамевю («никогда не виденное», состояние, когда человек в привычной обстановке чувствует ее новизну и непривычность).
Вскоре эти понятные только французам слова стали международными терминами, а лучшие умы мировой психологии внесли свою лепту в изучение феномена. Фрейд, в рамках своей излюбленной концепции, посчитал его проявлением подавленных желаний, говоря, что при дежавю наступает «дереализация» личности – как бы отрицание ее реальности. Бергсон определил дежавю как «воспоминание о настоящем», уверяя, что восприятие реальности в этот момент внезапно раздваивается и отчасти переносится в прошлое. Юнг предполагал, что корни явления лежат в коллективном бессознательном.
Пожалуй, именно трактовка Карла Юнга наиболее подходит для осмысления почти мистических параллелей (дежавю) в ходе двух величайших в истории России войн: с Наполеоном и «двунадесять» языками в 1812 году и с Гитлером и его европейскими сателлитами в 1941–1945 гг. Но в истории двух войн существуют, продолжая говорить языком математики, не только параллели, но и перпендикуляры (или, скажем, жаменю). Но самое настораживающее – через годы после завершения Отечественных войн общество переживает сходные процессы и коллективное бессознательное целых народов вновь испытывает дежавю, о чем мы уже говорили в начале...
Чего больше в этих процессах? Мистики или подтверждения законов общественного развития? Попробуем провести параллели и перпендикуляры… И начнем с того, что в 1812-м в рядах армии Наполеона наравне с французами вступили в пределы России их союзники – представители многих германских земель, Пруссии, Австрии, Польши, Испании, Италии, Швейцарии, да и в 1941-м среди фашистских орд оказались финны, итальянцы, румыны, венгры, поляки, французы...
Вспоминая дни битвы за Москву в 1941 году, генерал Блюменстрит писал: «Каждому солдату немецкой армии было ясно, что от исхода битвы за Москву зависит наша жизнь или смерть. Если здесь русские нанесут нам поражение, у нас не останется больше никаких надежд. В 1812 году Наполеону все же удалось вернуться во Францию с жалкими остатками своей разгромленной Великой армии. В 1941 году немцам оставалось или выстоять, или же быть уничтоженными. В то время русская пропаганда сводилась к разбрасыванию с самолетов листовок со скучным, грубо выполненным изображением покрытых снегом русских степей, усеянных трупами немецких солдат. Эта пропаганда не производила должного впечатления на наши войска. Четыре батальона французских добровольцев, действовавших в составе 4-й армии, оказались менее стойкими. У Бородина фельдмаршал фон Клюге обратился к ним с речью, напомнив о том, как во времена Наполеона французы и немцы сражались здесь бок о бок против общего врага. На следующий день французы смело пошли в бой, но, к несчастью, не выдержали мощной атаки противника, ни сильного мороза и метели. Таких испытаний им еще никогда не приходилось переносить. Французский легион был разгромлен, понеся большие потери от огня противника и от мороза. Через несколько дней он был отведен в тыл и отправлен на Запад».
Казалось, теперь уже германские памятливые идеологи пытались отогнать от себя прочь навязчивые наполеоновские дежавю не в свою пользу, но риторика их документов была весьма близка наполеоновской.
Приказ командующего 17-й армией генерал-полковника Хота от 17 ноября 1941 г. относительно основных принципов ведения войны гласил: «Поход на Восток должен закончиться иначе, чем, например, война против французов. В это лето нам становится все яснее, что здесь, на Востоке, борются друг против друга два внутренне непреодолимых воззрения: германское чувство чести и расы, многовековое немецкое воинство против азиатского типа мышления и примитивных инстинктов, подогреваемых небольшим числом в основном еврейских интеллигентов: страх перед кнутом, пренебрежение нравственными ценностями, уравнивание по низшим, пренебрежение своей, не представляющей ценности, жизнью.
Сильнее, чем когда-либо, мы верим в исторический поворот, когда к немецкому народу в силу превосходства его расы и его успехов перейдет управление Европой. Яснее сознаем мы наше призвание спасти европейскую культуру от азиатского варварства. Теперь мы знаем, что нам предстоит бороться с озлобленным и упорным врагом. Эта борьба может закончиться только уничтожением той или другой стороны; никакого соглашения быть не может. Я требую, чтобы каждый солдат армии проникся гордостью за наши успехи, чувством безусловного превосходства. Мы господа этой страны, которую мы завоевали.
…За повседневностью нам не следует терять из виду всемирное значение нашей борьбы против Советской России. Русская масса уже в течение двух веков парализует Европу. Необходимость принимать во внимание Россию и страх перед ее возможным нападением постоянно довлели в политических отношениях в Европе и тормозили мирное развитие. Россия – не европейское, а азиатское государство» (Война Германии против Советского Союза 1941-1945. Документальная экспозиция города Берлина в 50-летию нападения Германии на Советский Союз, Берлин, 1992, С. 63).
…Когда в июне 1812 г. одноплеменник психолога Э. Буарака французский император Наполеон отдал приказ своим войскам перейти границу Российской империи, о дежавю не знали даже французы. Но полный мистических предчувствий полководец изрек, что «рок влечет за собой Россию: ее судьбы должны совершиться», и чувствовал себя вершителем этих судеб.
Русский император Александр I 13 июня написал «Высочайший рескрипт» на имя Председателя Государственного Совета и Комитета графа Николая Ивановича Салтыкова: «Французские войска вошли в пределы нашей Империи; самое вероломное нападение было возмездием за строгое наблюдение союза. Я для сохранения мира истощил все средства... Все старания Мои были безуспешны… Предложения самые умеренные остались без ответа. Внезапное нападение открыло явным образом лживость подтверждаемых в недавнем еще времени миролюбивых обещаний» .
22 июня 1941 г. вряд ли кто-нибудь во всем СССР вспомнил строки старинного императорского документа, но в выступлении по радио заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и Народного Комиссара иностранных дел тов. В.М. Молотова, на удивление, прозвучали те же слова!
«Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну… Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора. Нападение на нашу страну совершено, несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей… ложью и провокацией является вся сегодняшняя декларация Гитлера, пытающегося задним числом состряпать обвинительный материал насчет несоблюдения Советским Союзом советско-германского пакта».
В этом же заявлении Советского правительства прозвучала и прямая историческая аналогия: «Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны…»
Вспоминал Отечественную войну 1812 г. в своем выступлении по радио 3 июля и Сталин: «История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало. Армию Наполеона считали непобедимой, но она была разбита попеременно русскими, английскими, немецкими войсками…».
«Высочайший рескрипт» императора Александра I констатирует: «Император Наполеон в уме своем положил твердо разорить Россию». «Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом», –  словно дополняет императора генсек ВКП(б). «И потому не остается Мне иного, как отражение силы силою», – объясняет русский император. «Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом», – вторит Александру Сталин.
Говоря о русских людях, император России отмечает: «Будучи с недрах домов своих угрожаемы, они защитят их с свойственной им твердостью и мужеством». «Храбрость воинов Красной Армии беспримерна. Наш отпор врагу крепнет и растет. Вместе с Красной Армией на защиту Родины подымается весь советский народ», – говорит Сталин.
«Провидение благословит праведное наше дело обороны Отечества. Сохранение независимости и чести народной принудило нас препоясаться на брань. Я не положу оружия, доколь ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем», – подводит итог Александр. «В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину в нашей Отечественной войне с германским фашизмом», – заключает И. Сталин.
«Праведное наше дело обороны Отечества» на удивление сходно с лозунгом Великой Отечественной: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!» Так, с первых дней «второй Отечественной» ее ход во многих деталях совпал с событиями «первой». От повсеместной организации народного ополчения и партизанских отрядов до триумфального разгрома врага в его логове в центре Европы, до извечной российской милости к побежденным…
Исторические аналогии в ходе двух войн усматривали и гитлеровские вояки, неоднократно вспоминая о событиях 1812 г. в дневниках, письмах, мемуарах. Генерал Гюнтер Блюментрит пишет о последних предвоенных днях в штабе фельдмаршала фон Клюге в Варшаве: «Наполеоновская кампания 1812 г. стала предметом особого изучения. С большим вниманием Клюге читал отчеты генерала де Коленкура об этой кампании. В них раскрывались трудности ведения войны, и даже жизнь в России. Места боев Великой армии Наполеона были нанесены на наши карты. Мы знали, что вскоре пойдем по следам Наполеона» (Вестфаль З., Крейпе В., Блюменстрит Г. и др. Роковые решения. М., 1958. С. 68).
Если бы гитлеровские стратеги и тактики осознали тогда, что предстоит им пройти «по следам Наполеона» в оба конца пути... Но пока их еще не покидала уверенность, что судьба окажется к ним благосклоннее, а некоторое дежавю даже, по воспоминаниям Блюменстрита, забавляло: «День «Д» был наконец-то назначен на 22 июня, что почти совпадало с началом похода Наполеона в 1812 г.». У городка Борисов на реке Березине завоеватели «обнаружили следы армии Наполеона. В нескольких километрах севернее Борисова Великая армия Наполеона вынуждена была зимой 1812 г. форсировать замерзшую реку и понесла ужасные потери. Когда воды в реке мало, до сих пор видны опоры мостов, некогда построенных французскими саперами».
…«На этом походе царит радость и веселье; итальянским войскам присуще в высшей мере самолюбие, рождающее чувство собственного достоинства, соревнование и храбрость. Не зная, куда их ведут, солдаты знают зато, что идут они в защиту справедливости; им даже неинтересно разузнавать, куда именно их отправляют… Но какова же цель нашей прогулки? Ничего об этом не знаю… Солдаты живут весело, нимало не думая о том, будут ли они воевать с Россией или Персией…» – писал в дневник накануне наполеоновского вторжения в Россию итальянский офицер на французской службе Цезарь Ложье.
Рядовой 233-го пехотного полка К. Франк вспоминал в письме из госпиталя предвоенные дни июня 1941 г.: «Мы не знали, куда направляемся. Первоначально нам было указано направление на Польшу, а затем – Восточную Пруссию. Но к 19 июня мы подошли к русской границе. Каждый из нас задавался вопросом, что мы здесь ищем? Начали говорить, что в России нас погрузят и повезут в Ирак, чтобы вместе с русскими ударить под коленки англичанам…».
О расстановке сил в мире, о возможном ходе войны против России, в которую вновь оказалась втянута вся Европа, задумывались и на советской стороне. Журналист, литератор, в прошлом друг С. Есенина Николай Вержбицкий писал в дневнике: «Тяжело молчать и тяжело говорить о том, что происходит. А происходят события огромнейшего исторического значения. На нас обрушилась военная промышленность всей Европы, оказавшаяся в руках искуснейших организаторов. А где английская помощь? А может быть, английский империализм хочет задушить нас руками Гитлера, обессилить его и потом раздавить его самого? Разве это не логично, с точки зрения английских империалистов? Весь мир знает, как тонко умеет «англичанка гадить» (Москва военная. 1941-1945. Мемуары и архивные документы.  М., 1995. С. 477).
По воспоминаниям барона Антона Дедема, голландца по происхождению, европейские вояки, оказавшись на русской стороне реки Неман: «….испустили громкие крики радости, которые привели меня в ужас; они как будто хотели сказать: «Теперь мы на неприятельской земле! Наши офицеры не будут более наказывать нас, когда мы будем кормиться за счет жителей!» Ведь до сих пор начальство удерживало солдат от мародерства, говоря: «Когда мы будем на русской земле, вы будете брать все, что захотите…».
На закрытом совещании 16 июля 1941 г. Гитлер заявил: «Мы не должны раскрывать перед всем миром наши цели. Главное, чтобы мы сами знали, чего мы хотим… Итак, в принципе речь идет о том, чтобы правильно разрезать гигантский пирог, чтобы во-первых, овладеть им, во-вторых, управлять, в-третьих, эксплуатировать».
В 1942 г. министр пропаганды Й. Геббельс в журнале «Дас рейх» упростил мысль фюрера, донеся до немецкого обывателя: «Нельзя вечно бороться за идеалы, когда-то нужно наконец получить награду. Война ведется за хлеб, за стол, накрытый для завтрака, обеда и ужина… война за сырье, за резину, железо и руды… На необозримых просторах Востока колышутся желтые колосья, которых достаточно и сверхдостаточно, чтобы прокормить наш народ и всю Европу… Это и есть цель нашей войны».
Итак, «ввязавшись в драку», можно было уже не скрывать своих истинных целей, не прикрываться красивыми словами об извечной борьбе всего «цивилизованного» Запада с «варварским» Востоком, не рассказывать баек о великой «цивилизаторской» миссии Европы в отношении России.
Примитивная, древняя, как мир, идеология захватчика – напасть, отнять, присвоить, эксплуатировать – была очевидна многим. В дни битвы за Москву Николай Вержбицкий записал в дневнике: «Нынешняя война окончательно разоблачает гнилость полуостровной Европы. Империалистический золотой колосс на глиняных ногах. Империализм не имеет своего учения. Тигр рвет свою жертву, не утруждая себя идеологией».
Итальянский министр иностранных дел граф Галеаццо Чиано в дневнике от 1 июля 1941 г. откровенно злорадствует по поводу союзной Германии и раскрывает истинную причину фашисткой агрессии на СССР, бесконечно далекую даже от идеологии «борьбы систем»: «Под Минском немцы, кажется, натолкнулись на более упорное сопротивление русских; это радует Дуче. Он говорит: «Я надеюсь на то, что немцам в этой войне на Востоке здорово выщиплют перья. Это неверное представление – говорить об антибольшевистской борьбе. Гитлер знает, что большевизм с некоторого времени уже больше не существует… Лучше бы он признался, что хочет одержать победу над великой континентальной державой…».
А среди населения Советского Союза ложные представления о неизменном «благородстве» и необыкновенной «цивилизованности» европейского врага были на удивление живучи и весьма напоминали рассуждения провинциальных русских барынек начала XIX в., воспитанных на сентиментальных заграничных романах, в совершенстве владеющих европейскими языками, но с ошибками пишущих на родном.
Английский дипломат Родрик Брейтвейт в книге, посвященной битве за Москву, приводит такой яркий пример: некий художник Александр Осмеркин однажды сказал своей соседке Раисе Лабас: «Рая, я слышал, ты собираешься бежать из Москвы? Да ты что, сдурела? Прости, конечно, за резкость, но к кому и от кого ты бежишь? Неужели ты веришь нашей дешевой пропаганде? В Киеве немцы установили эсеровское правительство. Они покровительствуют искусству. Это же культурнейшая нация Европы. Убежден, что они не будут преследовать таких, как мы с тобой. Я, наоборот, их с нетерпением жду, хотя у меня, ты знаешь, жена – еврейка. Ну, говорю ей, поносишь некоторое время на рукаве звезду Давида, эту шестиконечную звезду. Зато никакой Чека и свободное общение с Европой. Я сжег уже свои почетные грамоты, полностью освободил квартиру от компрометирующих меня трудов классиков марксизма, их портретов и прочего большевистского хлама. Господи, думаю, неужели всему этому придет конец?» (Брейтвейт Р. Москва 1941. Город и его люди на войне, М., 2006, С. 217).
Еще об одной московской непуганой вороне (вспомним басню И.А. Крылова) рассказал в дневнике Николай Вержбицкий: «В домоуправлении секретарша Валя болтает между делом: «Гитлер сбросил летучки. Говорит: если я 1 ноября не буду в Москве, отдайте меня под суд за опоздание… А все-таки немцы сильный, организованный народ, умеет воевать, работать. Любит порядок: наверное, зарплату выдают у них вовремя».
Где было знать далеким от политики художнику и секретарше домоуправления о том порядке, который уже устанавливал враг на оккупированных территориях… Меж тем в дневнике бывшего посла Ульриха фон Хасселя, будущего участника покушения на Гитлера в июле 1944 г., есть запись, датированная 18 августа 1941 г.: «Вся война на востоке ужасна, всеобщее одичание. Один молодой офицер получил приказ уничтожить согнанных в большой сарай 350 гражданских лиц, среди которых были женщины и дети, сначала отказался это делать, но ему было сказано, что это невыполнение приказа, после чего он попросил 10 минут на размышление и наконец сделал это, направив совместно с некоторыми другими пулеметные очереди в открытую дверь сарая в толпу людей, а затем добивая еще живых из автоматов. Он был настолько потрясен этим, что, получив позднее легкое ранение, твердо решил не возвращаться на фронт».
На оккупированных землях Наполеон тоже пытался насадить новый порядок. Э. Лабом пишет, что Наполеон по образцу Франции «разделил захваченные земли на префектуры, назначил инспекторов, сборщиков, частных приставов и особенно интендантов ради ускорения взноса его многочисленных реквизиций… предлагал оружие всем крестьянам, желавшим восстать против своих господ, и старался вызвать гражданскую войну между дворянством и народом». Стремясь вбить клин между народами России, Наполеон лицемерил, лояльно относясь к мечтам поляков и литовцев о независимости и даже обещал создать суверенное государство для казаков.
Ту же карту разжигания межнациональной и социальной розни пытались разыграть фашисты в 1941 году. Альфред Розенберг в речи от 20 июня 1941 г. о политических требованиях в предстоящей войне против Советского Союза сказал о народах СССР: «Задачу нашей политики, мне кажется, надо видеть в том, чтобы разумно и целеустремленно поддержать стремления к свободе всех этих народов и привести их к совершенно определенной государственной форме, т.е. органически выделить из огромной территории Советского Союза государственные образования (республики) и организовать их ПРОТИВ МОСКВЫ, чтобы освободить германский рейх на грядущие столетия от восточного кошмара».
«Новый порядок» по Гитлеру оказался еще жестче и кровавее для оккупированных территорий, чем во времена наполеоновского нашествия. Хотя и мемуаристика первой Отечественной изобилует свидетельствами казней непокорных русских, «посмевших» оказать сопротивление врагу, – от смоленского помещика Энгельгардта, собравшего партизанский отряд, до московского священника отца Иоанна, пытавшегося защитить от разграбления свой храм в Серебрениках…
Петербургский чиновник почтамта И. Оденталь писал личному секретарю московского градоначальника Ф. Ростопчина А. Булгакову: «Французы делают ужасы в городах, где они обитают… Удивляюсь, что французов берут живых в плен. Это сущая зараза, которую вводят вовнутрь России. Я могу сие говорить по верным сведениям, которые имею чрез спасшихся от истязаний варваров. Изверги сии напитаны таким духом, что их больше еще должно опасаться пленных, нежели сражаясь с ними» (К чести России. Из частной переписки 1812 г. М. 1988, с. 58). Булгаков же отписал Оденталю о событиях в оккупированной Москве: «Из оставшихся домов нет ни единого, который не был бы разграблен. Церкви осквернены, обруганы, обращены в конюшни. Из Чудова выгнали мы лошадей, в Благовещенском соборе навалена бездна бумаги, на которой вам пишу, были бутылки, стояла бочка с пробками, мощи изувечены частью, частью же расхищены. Дмитрию-царевичу отрубили руки и голову... Девочки десяти лет изнасильничены на улицах. У женщин, которые имели кольца на руках, обрубали пальцы со словами: «Cela va plus vite comme cela» («Так будет быстрее, чем иначе»). В Богородске по подозрению, что убиты там пять французов, взято пять мещан, двое расстреляны, двое повешены за ноги, а пятый погружен в масло, а потом сожжен живой на костре. Огнем сим изверги раскуривали трубки свои, певши песни. Ужасно рассказывать. Ярость еще более умножалась от злости, что не заключается мир, и от недостатка в хлебе и шубах» (там же, с. 157).
Но литератор и командир батальона в корпусе Евгения Богарне Эжен Лабом, «чтобы дать понятие о беспорядке, царившем среди этого мнимого благоустройства», вспоминает курьезный случай: «подпрефект, ехавший из Вильны в Новые Троки, чтобы занять там свою должность, был остановлен отставшими солдатами, которые его ограбили. К тому же его собственный конвой съел его провизию и увел лошадей, и он явился пешком и в таком плачевном виде, что все принимали его за шпиона…».
В декабре 1941 г. Н. Вержбицкий записал в дневнике: «Разговаривал с «пленной» (бывшей под немцами) колхозницей из с. Красное под Тарутином, Малоярославецкий район (те самые места, овеянные славой 1812 г. – О.Ж.). В их селе были фашисты. Порезали весь мясной скот и птицу. «Жрали каждые два часа. В избы не пускали. Приходилось спать на улице, готовить на кострах. Только некоторым матерям с малыми ребятишками позволяли спать под кроватями или в сенях… Потребовали председателя колхоза. А это была женщина, и беременная, на восьмом месяце. Мы привели ее, офицер увидел пузатую, расхохотался и отпустил с миром… уходя сожгли село. По просьбе женщин оставили два дома, чтобы было где ребятишек спрятать. А в трех верстах немцы вешали, пороли, издевались, убили учительницу, председателя колхоза, насильничали девушек» (Москва военная. 1941–1945. Мемуары и архивные документы.  М. 1995, с. 499).
…Именно в 1812 г. в оккупированной Москве был создан управляющий орган, доселе на Руси неслыханный – «муниципалитет», а город возглавил человек с неблагозвучной для русского уха должностью – «мэр». По свидетельству «московского француза» Ф. Ж. де Изарна, помимо своей воли назначенный городским головой купец Петр Иванович Находкин огорошил французского «начальника» Лессепса чистосердечным признанием: «Ваше превосходительство! Прежде всего, я, как благородный человек, должен сказать вам, что не намерен делать ничего противного моей вере и моему государю».
История Великой Отечественной войны изобилует как примерами удивительной стойкости одних советских граждан, отказывающихся идти на службу к оккупантам даже под угрозой расстрела, так и сюжетами морального падения иных, по принуждению, а то и добровольно занявших должности старост, полицаев, служащих оккупационных комендатур. Но все же примеров стойкости духа народного было многократно больше, раз в декабре 1941 г. произошел у немцев первый «сбой сценария».
Ведь большинство москвичей – от рядовых граждан до членов правительства, еще в октябре 1941 г. «пришли к заключению, что остается только оставаться»… И не пришлось Гитлеру, в отличие от Наполеона, оказаться в кремлевских стенах: «Казалось, Москва вот-вот падет. В группе армий «Центр» все стали большими оптимистами. От фельдмаршала фон Бока до солдата все надеялись, что вскоре мы будем маршировать по улицам русской столицы. Гитлер даже создал специальную саперную команду, которая должна была разрушить Кремль», – вспоминал генерал Брюменстрит (Вестфаль З., Крейпе В., Блюменстрит Г. и др., Роковые решения, М., 1958. С. 90). Увы и ах, не удалось бездарному режиссеру сотворить эффектное дежавю для жителей столицы…
И хотя германское радио трубило в те дни, что германские войска уже видят Кремль в бинокль, москвич Н. Вержбицкий на страницах своего дневника приводит разговор от 14 декабря со знакомой, живущей на далекой московской окраине, за Савеловским вокзалом: «Обычно выйдешь ночью – вся столица погружена в абсолютный мрак, и кругом ничем не нарушаемая тишина (за исключением тех часов, когда бомбежки). А с первых чисел декабря, если хорошо прислушаться, то с севера доносился гул, ровный, без отдельных ударов, сплошной гул далекого боя. И всю ночь без устали лаяли собаки. (Это было в те дни, когда писалось в германской сводке: «Через хороший бинокль можно видеть центр Москвы»). После 11 декабря собаки лаять перестали, и гул прекратился».
«Воспоминание о Великой армии Наполеона преследовало нас, как привидение. Книга мемуаров наполеоновского генерала Коленкура, всегда лежавшая на столе фельдмаршала фон Клюге, стала его библией. Все больше становилось совпадений с событиями 1812 года. Но эти неуловимые предзнаменования бледнели по сравнению с периодом грязи или, как его называют в России, распутицей, которая теперь преследовала нас, как чума… Что такое русская распутица, невозможно рассказать человеку, который сам никогда не сталкивался с ней. В этом уголке мира проложено всего несколько шоссейных дорог. Вся территория страны покрывается непролазной липкой грязью. Пехотинец скользит на размокших от воды дорогах. Чтобы тащить орудия, нужно впрягать много лошадей. Все колесные машины глубоко погружаются в вязкую грязь. Даже тракторы передвигаются с большим трудом. Много тяжелых орудий застряло на дорогах и поэтому не было использовано в Московской битве. Танки и другие гусеничные машины часто засасывало грязью», – жаловался на «роковые» стечения обстоятельств генерал Блюменстрит, вторя в этом смысле танкисту Гудериану, «обижавшемуся» на русскую пыль, «как нарочно» забивающую моторы немецких танков, и мороз, сгущающий некачественное «эрзацное» топливо. «Около 20 ноября погода внезапно испортилась, и уже через ночь мы испытали все ужасы русской зимы. Термометр внезапно упал до –30 градусов. Резкое похолодание сопровождалось усиленным снегопадом. Через несколько дней мы с горечью убедились, что началась русская зима», – делился новой бедой Блюменстрит.
«Воспоминание» о «великой» армии Наполеона «преследовало» не только германских генералов, но и советских пропагандистов, которые замечали в истории Отечественной войны другие аналогии с современностью. Например, московский музей Л.Н. Толстого к 130-летнему юбилею войны, 24 декабря 1942 г., на станции метро «Охотный ряд» открыл выставку «Героизм и патриотизм русского народа». Среди множества цитат из Льва Толстого внимание москвичей, удивленных таким «хождением искусства в народ», привлекала знаменитая картина В. Верещагина, посвященная бегству наполеоновской армии из России. Огромным спросом стала пользоваться книга академика Тарле «Наполеон». В 1943 г. были изданы в СССР те самые мемуары Коленкура, которые так «полюбились» фон Клюге. Журналистский взгляд Н. Вержбицкого приметил и такую яркую сцену московской жизни поздней осени 1941 г.: «По улице двигаются грузовики с бойцами. Из рупора, зычно: Ребята, не Москва ль за нами? Умрем же за Москву!».
Воодушевленный великой историей своей страны, московский школьник Петя Сагайдачный, добровольцем ушедший на фронт и погибший в апреле 1942 г. во время разведки боем у хутора Заболотье Калининской области, записал в своем дневнике: «Я, конечно, не стану говорить плакатно-патриотические слова, а просто изложу свое мнение о нынешних событиях. Я глубоко уверен в том, что эта война есть грозное повторение событий 1812 г. То, что немцы взяли Каунас, Вильно, Белосток, Гродно, Брест, то, что они стерли с лица земли целый ряд наших городов, и даже то, что наша армия отступает… всё это мелочи в сравнении с тем, что будет дальше и особенно в конце. Жизнь – беспрерывная борьба между злом и добром, и, хотя оба эти понятия весьма относительны, я считаю, что результатом нынешней войны будет торжество добра над злом».
И снова дежавю – вот так же, с чистой душой и помыслами, уходили биться с французами юные, высокообразованные русские дворяне и простые, «темные» крестьянские парни, но, будучи крепостными рабами своих дворян, не желали становиться рабами врага. Один такой безвестный герой, насильно мобилизованный захватчиками в армию, получив на руку тавро с литерой «N», отрубил тут же себе руку, войдя в историю под именем «русского Муция Сцеволы».
Да и главное «никогда не виденное», т.е. жамевю, отличающее две Отечественные войны, надо бы искать именно в том, что в «первую» на просторах русской равнины столкнулись не две монолитные противоборствующие силы, как это было «во вторую», а три: оккупанты, дворяне и крестьяне. Об этом много размышляли в личной переписке русские баре. Некоторые даже довольно критично оценивали свое недавнее доброе отношение к врагу. А многие даже письма стали писать не на привычном и обиходном французском, а на русском, «дабы любопытное око иностранцев не могло проникнуть содержание»…
Поэт Константин Батюшков, не теряя присутствия духа и иронии, писал другу, поэту Петру Вяземскому, 3 октября из Нижнего Новгорода: «Москвы нет! Потери невозвратные! Гибель друзей; святыня, мирное убежище наук, - все осквернено шайкою варваров! Вот плоды просвещения, или лучше сказать, разврата остроумнейшего народа, который гордился именами Генриха и Фенелона. Сколько зла! Когда будет ему конец? ...Здесь нашел я всю Москву. Алексей Михайлович Пушкин плачет неутешно: он все потерял, кроме жены и детей. Василий Пушкин забыл в Москве книги и сына: книги сожжены, а сына вынес на руках его слуга. От печали Пушкин лишился памяти и насилу вчера мог прочитать Архаровым басню о соловье. Вот до чего он и мы дожили! У Архаровых собирается вся Москва, или лучше сказать, все бедняки: кто без дома, кто без деревни, кто без куска хлеба, и я хожу к ним учиться физиономиям и терпению. Везде слышу вздохи, вижу слезы – и везде глупость. Все жалуются и бранят французов по-французски, а патриотизм заключается в словах: point de paix!» («ни в коем случае не заключать мира») (К чести России. Из частной переписки 1812 г. М. 1988, с. 125-126).
Генерал Арсений Закревский дополняет картину морального падения русской знати в письме к графу Михаилу Воронцову от 10 октября: «В Петербурге всякий день французские театры. Народ кричит, но государь, несмотря на это, нарочно приказывает играть французские пьесы. Из сего также могут быть последствия самые худые».
Интересно проследить, как по ходу войны, менялись взгляды 26-летней фрейлины Машеньки Волковой, ведшей переписку с подружкой – Варенькой Ланской. 22 июля 1812 г. Мария писала подруге из Москвы: «Спокойствие покинуло наш милый город. Мы живем со дня на день, не зная, что ждет нас впереди… Я много ожидаю от враждебного настроения умов. Третьего дня чернь чуть не побила одного немца, приняв его за француза». Но уже 5 августа настрой письма меняется: «Народ ведет себя прекрасно. Уверяю тебя, что недостало бы журналистов, если бы описывать все доказательства преданности Отечеству и государю… Мужики не ропщут, напротив, говорят, что они все охотно пойдут на врагов и что во время такой опасности всех их следовало бы брать в солдаты. Но бабы в отчаянии, страшно стонут и вопят, так что многие помещики уехали из деревень, чтобы не быть свидетелями сцен, раздирающих душу». Тут же – о страданиях помещиков: «Соллогубы совершенно разорены. Все имения графа находятся в Белоруссии, между Могилевым и Витебском. Сама посуди, в каком виде они должны быть теперь. Бедную Соллогуб ужасно жалко. Она выдана замуж в расчете, что у мужа ее будет 6000 душ крестьян, и вот теперь у них у обоих всего 6000 рублей дохода, правда, ей еще кое-что достанется, но лишь по смерти матери. У Толстого, женатого на Кутузовой, восемь человек детей, и вообрази, что из 6000 душ у него осталось всего триста душ в Рязанской губернии, так как его имения тоже в Белоруссии. Как ни вооружайся храбростью, а, слыша с утра до вечера лишь о траурах и разорении, невозможно не огорчаться и не принимать к сердцу всего, что видишь и слышишь». Как жить? Как жить, имея «лишь» 300 душ? Как не потерять… хотя бы одну? Свою!
Кажется, Машенька задумалась об этом уже в «эвакуации», 17 сентября в Тамбове: «Когда я думаю серьезно о бедствиях, причиненных нам этой несчастной французской нацией, я вижу во всем божью справедливость. Французам обязаны мы развратом. Подражая им, мы приняли их пороки, заблуждения, в скверных книгах их мы почерпнули все дурное… мы, рабски подражая им, приняли их ужасные правила, чванясь нашим сходством с ними, а они и себя, и всех своих последователей влекут в бездну. Не справедливо ли, что где нашли мы соблазн, там претерпим и наказание?
А в октябре наступило и полное прозрение: «Вчера прибыло сюда из деревни, находившейся в 50 верстах от Москвы (по Можайской дороге), целых девять семейств: тут и женщины, и дети, и старики, и молодые люди. Все помещики, имевшие земли в этой стороне, позаботились вовремя о спасении своих крестьян, дав им способы к существованию. Государственные же крестьяне принуждены были дождаться, покуда у них все отнимут, сожгут их избы, и тогда уже отправились по русской пословице куда глаза глядят. Крестьяне, виденные нами вчера, были разорены нашими же войсками; мне их стало еще жальче оттого, что, рассказывая о всем, с ними случившемся, они не жаловались и не роптали. В такие минуты желала бы я владеть миллионами, чтобы возвратить счастье миллиону людей, им же так мало нужно! Право, смотря на этих несчастных, забываешь все свои горести и потери и благодаришь бога, давшего нам возможность жить в довольстве посреди всех этих бедствий и даже думать об излишнем, между тем как столько бедных людей лишены насущного хлеба. Пребывание мое в Тамбове при теперешних обстоятельствах открыло мне глаза насчет многого»… Да уж не сделались ли Вы революционеркой, милая Машенька? И как отнесетесь через 13 лет к нынешним героям войны, вышедшим на Сенатскую площадь?
Далек от дамской сентиментальности известный масон, полковник в отставке Иосиф Поздеев, пишущий «брату», графу Сергею Ланскому, 19 сентября уже из Вологды: «Дорога от Москвы в Петербург открыта – вы на таком же призе, как Москва. Войск от Москвы до Петербурга нет, кроме мужиков с рогатинами, как против медведей, кои суть жертвы, да и те отягощены набором рекрут и налогами до крайности. Одни дворяне и приказчики побуждают к повиновению к государю, дабы подати, подводы и прочие налоги давать… И слышу, пишут теперь из подмосковной дворовые, что уже мужики выгнали дворовых всех в одних рубашках вон теперь, а ныне уже зима, куда идти без хлеба и одежды? …Войска мало, предводители пятятся назад, научились на разводах только, а далее не смыслят, войска потеряли прежний дух, а французы распространяют всюду и проповедуют о вольности крестьян – то и ожидай всеобщего возмущения».
Но уже 27 сентября полковник Преображенского полка Сергей Марин информирует князя Михаила Воронцова из русского лагеря в Тарутино: «…каждый день таскают пленных, и с тех пор, как мы оставили Москву, взято около 10 тысяч, а может, и более. Мужики бьют их без милосердия... Галлам очень худо, и они присылали Лористона, который жаловался на наших мужиков и очень был огорчен, когда светлейший отвечал ему, что мир с ними не в силах заключить и государь, ибо война сделалась народной. Ответы князя были очень хороши, и кажется, что поворотили нос мерзкому Бонапартию».
Личный секретарь Ф. Ростопчина Александр Булгаков подводит итог в письме к почтмейстеру Ивану Оденталю: «Покорность, храбрость, любовь к отечеству, государю московских крестьян спасли Россию. Москва стоит Наполеону 25 т. человек; все козни, коварства злодея были тщетны. Россияне остались непреклонны. Его поморили в Москве с голоду, а как стал посылать в окружности фуражировать, то из 100 человек возвращались едва 5 или 10…. Вытеснен злодей из Москвы не армией, но бородами московскими и калужскими. Бежит Наполеон, в двое суток сделал он с гвардией 150 верст, но и так не далеко уйдет – мужики бегут за утомленною его армиею. Ужасны и хладнокровны мщения наших крестьян, они тиранят жертвы свои, ловят их сами по дороге или покупают за последние деньги у казаков на мучение. Я, право, сердце имею доброе, но не пожалею ни об одном».
Адмирал в отставке Николай Мордвинов из «эвакуации» в Пензу писал отставному генералу Николаю Кутлубицкому: «Слава богу, что грозная туча рассеивается. Уверяют, что ни един не уйдет из русской земли. Дай боже, чтобы так сбылось, и прошла охота незваному ходить к нам в гости. Но боюсь, что званых будет всегда у нас много привычками, пристрастиями и прихотями нашими. У русских кулаки еще крепки, но умы ослабели от выговора русских слов на французский склад. Москва горела, а французские театры открыты были…. Всему беда – французский язык, который и русскими словами научил обманывать и обольщать и преобразил людей так, что и узнать их трудно.
Не обойден вниманием русских корреспондентов и главный виновник войны – Наполеон. Подробную характеристику жестокому авантюристу дал генерал Николай Раевский в письме из Вильно к графу Александру Самойлову уже в декабре 1812 г.: «Бонапарт много сделал вреда России, а политически – много пользы, ибо теперь уже не должны опасаться его внушений в народе, который его проклинает! Дорого заплатил он за ошибки свои! И ошибки его не есть ошибки великого воина!... Он надеялся, что, подобно как в Австрии и Пруссии, будет ему земля повиноваться и он найдет продовольствие, считал испугать взятием Москвы и заключить мир, полагал возмутить народ и не умел удержать войска от неистовств или, лучше сказать, не смел!.. Его побеждать можно, но он давит числом превосходным – людей не считает ни за что… он триста офицеров своих раненых подорвал в Смоленске и множество солдат. Он уехал уже из-под Вильны, брося армию, в трех каретах с 50-ю человеками конвоя».
Увы, нелестные характеристики «великому человеку и полководцу» давали и его собственные соратники. Врач французской императорской гвардии де ла Флиз откровенничал: «О Наполеоне говорили, что он очень занят, что он постоянно работает. Но дело в том, как стало известно, что цель его была издать как можно более декретов из столицы Русской империи в доказательство французам, что он и на дальнем рубеже Европы не перестает заботиться о своем государстве, как вездесущее провидение. К сожалению, предметы, избранные для реформ, касались самых ничтожных частей внутренней администрации Франции. Например, он составил правила театрального управления, разных промыслов, как-то: булочного, аптекарского и т.д. Этими мелочами он хотел выказать всеобъемлющий гений свой. Между тем всё это, в сравнении с прежней деятельностью Наполеона, делало его неузнаваемым» (Де ла Флиз Поход Наполеона в Россию в 1812 г., М., 2003). И еще откровение: «Со дня вступления в Вильну он не дал нам ни одного сантима звонкой монетой, а раздал жалование какими-то векселями, на которых должны были расписываться получатели; но из них нельзя было сделать никакого употребления, и касса моя с самого начала была пуста, так что когда представлялись случаи закупить что-либо нужное для полка, я не мог ими воспользоваться за неимением звонкой монеты. Только с боя, да заставляя бежать жителей, успевали мы добывать себе прокормление. Скупость и жадность Наполеона – вот что было причиной этого недостатка в деньгах. Он хотел пополнить кассу жалованием людей, которые будут убиты».
…Терпя неудачу за неудачей, Гитлер все более походил на Наполеона. Не желая слушать никаких доводов и предложений своих генералов, одновременно объявлял их виновниками своих провальных решений. Генерал Зигфрид Вестфайль писал, вспоминая разгром немецкой армии под Сталинградом: «Вероятно, Гитлер не выдавал своих истинных чувств даже самым близким людям. Мучили ли его угрызения совести? Осознавал ли он грандиозность катастрофы, которая произошла по его вине? Испытывал ли он чувство жалости к сотням тысяч солдат, которых он обрек на смерть или русский плен? Раскаивался ли он в своих поступках? Я думаю, что на все эти вопросы ответ может быть только отрицательным. Он не был одарен способностью разделять страдания других… зато он без конца говорил о своих «бессонных ночах». Все эти лицемерные высказывания были рассчитаны на то, чтобы произвести впечатление на окружающих».
…Камердинер Наполеона Анжель в дружеской беседе с сослуживцем Кастелланом однажды открылся ему: со времени нашего прибытия в Москву император приказал мне каждый вечер зажигать по две свечи около его окна, чтобы солдаты говорили: «Смотри-ка, император не спит ни днем, ни ночью, он всегда за работой!» Вскоре Кастеллан и сам заметил: «Его Величество занимается артиллерией. Он работает целыми ночами. Правда, он спит часть дня».
Художник-баталист В.В. Верещагин, глубоко исследовавший историю войны 1812 г. и написавший целую серию картин о ней, приводит рассказ очевидца – офицера молодой французской гвардии о времени бегства Наполеона от армии. Где-то под Борисовым навстречу свите Наполеона вышел полковник при главном штабе де Ф.:
«Де Ф.: Господин маршал поручил мне уведомить о том, что русская Молдавская армия пришла к Березине и завладела всеми переправами.
Бонапарт: Это неправда, это неправда, это неправда!
Де Ф.: …что две неприятельские дивизии завладели мостом и занимают берег, так же, что река замерзла недостаточно для переправы по льду.
Бонапарт (с гневом): Вы лжете, вы лжете, это неправда!
Де Ф. (хладнокровно и тоном повыше): Меня не посылали проверять положение неприятеля; господин маршал послал меня с этим донесением, и я исполняю свой долг».
Когда русская императорская армия освобождала Европу и продвигалась к Парижу, настроение ее воинов было сродни тем чувствам, о которых рассказывали в письмах на Родину советские солдаты в 1944–1945 гг.
Юный подпоручик Василий Норов отписал маменьке: «Мы оставили Россию и идем теперь в иностранных землях, но не для завладения оными, а для их спасения. Надо даровать мир и спокойствие Европе… мы идем на Запад с войною для мира. До сих пор мы сражались для спокойствия нашего отечества, теперь будем сражаться для спокойствия всей Европы».
Но если при подступах Красной Армии к Берлину взбесившиеся Гитлер и Геббельс только бессильно стращали мир неким сверхмощным, сверхсекретным «оружием возмездия», то в далеком 1812 г. такое оружие имели русские! Русский немец Павел Шиллинг – штабс-ротмистр Сумского гусарского полка, награжденный именной шпагой «За храбрость!» и известный изобретатель, еще до Бородинской битвы предложил использовать в освободительной войне изобретенные им электрические мины. Император Александр не разрешил, сочтя подобное «оружие массового поражения» не гуманным. И только в Париже был произведен показательный взрыв – две электромины, заложенные на противоположных берегах реки Сены, взорвались со страшным грохотом, подняв фонтаны воды. Парижане были шокированы.
Молодой генерал-майор, будущий декабрист, князь Сергей Волконский писал графу Павлу Киселеву уже из освобожденного Парижа, 2 января 1815 года. По-французски писал. И лишь несколько строк на родном языке: «Я тебе, любезный друг, ничего не говорю про здешних гусей, а только скажу… что за старые, что за глупцы! Далеко до Соловья-разбойника и его хватов. С первой верной оказией напишу тебе обстоятельно… В этом городе находится много русских… Зачем такую дрянь из Питера выпускают, она нас будет здесь страмить». Среди дворян, по счастью, было много людей совестливых…
Пройдет два десятка лет, и помудревший князь-декабрист будет упрекаем супругой Марией Николаевной, что в сибирской ссылке своей совсем «опростился» – отпустил бороду и одеваться стал по-мужицки, завел обыкновение подолгу беседовать с местными ямщиками, обсуждая их простые радости и болести, вспоминая былые годы войны и мира…
Так какие же воспоминания о великих схватках войны 1812 г. оставила «третья сила» – «мужики», «чернь», русские крестьяне, русский народ, воевавший с неприятелем и в рядах регулярной армии, и в партизанских отрядах? Эта «третья сила» оставила нам, потомкам, изустные сказания – песни-баллады. В народных песнях, даже несмотря на свойственную им сказочную эпичность, война представляется совсем простой, без прикрас, да и правды в них больше, чем в мемуарах официальных лиц, потому что сразу понятно, кого народ считает своим героем, а кого, увы, нет: «Наполеон-король пишет нашему царю белому:/ «Я прошу тебя, православный царь, не прогневаться./ Распиши мне квартирушки на семьсот тысяч/ В своем стольном городе, в кременной Москве,/ Господам нашим генералушкам по своим по купцам,/ А мне, Наполеону-королю, свои царские палаты!»/ Тут наш православный царь крепко призадумался,/ Повесил свою буйную голову на белые груди,/ Утупил свои очи ясные во сыру землю;/ Перед ним-то стоит граф Кутузов,/ Он речи говорит, что в трубу трубит:/ «Что вы, православный царь, крепко призадумались?/ Мы его, собаку, встретим середи поля,/ Середи поля, середи Можайского,/ Мы поставим ему столы – пушки медные,/ Как скатерть постелим ему – гренадерушков,/ Закусочку ему положим – ядра чугунные,/ Пойлице ему нальем – зелен порох».
И на кого же графу Кутузову рассчитывать в «приготовлении угощения» гостям непрошенным? Народ считает так: «Наполеон наш, Наполеон/ Шел на Россию, шел он воевать,/ Да он хотел же всем светом владать./ Он хотел же всем светом владать…./ Господа же все наши дворяне перьпужалися,/ Перьпужалися, они стоят, они стоят./ Перьпужались, все врозь разбежали, разбежали –/ В Москве нету господ никого./ Ой да как один из них не устрашился,/ Один Платов, Платов-генерал,/ Ды донской храбрый, храбрый атаман…»
И про бои за Смоленск народная молва вот так говорит: «Овладели славным городом неприятельски полки,/ Уж досталось все святок неприятельским рукам./ «Как бы, братцы, нам приняться, Смоленск-город свободить?/ Смоленск-город свободить, неприятеля побить?»/ Вдруг послышалась тревога/ У палатки командирской,/ Все солдаты встрепенилися,/ Ружья взявши, в ряды становилися./ Как и вышел перед войско Волконский-князь:/ «Ох вы храбрые солдаты, государю верные,/ Государю верные, командиру послушные!/ Мы пойдем-ко к неприятелям гостить,/ К неприятелям гостить, Смоленск-город свободить!»
А как разбили француза, так и… пожалели его, горемычного: «Разбессчастненькой, бесталанненькой/ Француз зародился,/ Он сы вечера рано спать ложился/ Долго почивать;/ Ничего ж ли то я, французик ли,/ Ничего не знаю:/ Что побили его, его армию/ Донские казаки…/ Что мене ль то, мене, все французика,/ В полон мене взяли;/ Посадили мене, все французика,/ В темную темницу:/ Что вот тошно ли мне, все французику,/ В темнице сидети./ Если б знал, то бы, знал я, французик ли,/ Я б того не делал!»
«Европейское сознание» русского народа образца 1812 г., плохо себе представляющее пространства Сибири, рисует странный образ далеких российских земель: «Граф Платов-генерал/ Усю силушку побил,/ Он которую побил,/ Которую потопил,/ Остальную его силушку / Он у плен забрал,/ Во Сибирь-город сослал» (Исторические песни. Баллады, М. 1991, с. 589–601).
Единый советский народ образца 1941 г. хорошо осознавал, что Сибирская земля – обжитая многими и многочисленными поколениями сибиряков – неистощимый ресурс России. И человеческий, и сырьевой, и промышленный. Еще одно «никогда не виденное» Великой Отечественной кратно описано генералом Блюменстритом: «Из остатков потрепанных в тяжелых боях армий, а также свежих частей и соединений русское командование сформировало новые сильные армии. В армию были призваны московские рабочие. Из Сибири пребывали новые армейские корпуса. … Сталин со своим небольшим штабом остался в столице, которую он твердо решил не сдавать. Всё это было для нас полной неожиданностью…» (Вестфаль З., Крейпе В., Блюменстрит Г. и др. Роковые решения. М. 1958, с. 92).
…И вот снова дежавю из неприятных: к двухсотлетнему юбилею первой Отечественной войны российское общество подошло далеко не монолитным, что не может не тревожить. Кажется, расколото оно, как в 1812 г., на небольшой класс очень богатых и на класс подавляющего большинства – бедных и даже нищих. Но пока идеологи, или, как они сами себя теперь называют, политтехнологи, говорят о необходимости поиска некой объединяющей национальной идеи, общество живет своими собственными идеями, подчас весьма оригинальными, но показательными для историков, обществоведов, политологов, психологов.
Из подслушанного случайно разговора двух очень богатых, очень новых и очень русских:
– Прикинь, обедал вчера в ресторане «Наполеон». Офигели совсем, такое название дать! В России!
– Да ты че? Реально? Чем кормили? Мороженной кониной? Гы-гы.
– Не, французская кухня. Даже лягушки есть…
– Ну, блин, на той неделе буду в Париже, куплю ресторан, назову «Кутузофф»!
 
«…Мы поставим ему столы – пушки медные,/ Как скатерть постелим ему – гренадёрушков,/ Закусочку ему положим – ядра чугунные,/ Пойлице ему нальем – зелен порох…»
 
Ольга Германовна ЖУКОВА, историк

Российское аналитическое агентство.; 9 сентября 2012

Поделитесь ссылкой на эту статью

ВКонтакте
Одноклассники

Подпишитесь на «Экономику и Мы»

Почитайте похожие статьи

Подписка

Поиск по сайту

  • В.Авагян: "СЕЯЛКА ИЛИ ДАВИЛКА"?

    В.Авагян: "СЕЯЛКА ИЛИ ДАВИЛКА"? ​Основное противоречие США, как мирового гегемона заключается в конфликте расширяющейся, углубляющейся политической экспансии – и сжимающимся контуром экономических отношений. Чем больше поглощает империя – тем больше она разоряет тех, кого поглотила. Если у нормальных империй после захвата начинается восстановление разрушенных борьбой экономик, уже на своей территории, то для США после их победы начинается разорение, выжирание и вымаривание дотла побеждённого.

    Читать дальше
  • …И С ВЕЧНОСТЬЮ ДЫШАТЬ В ОДНО ДЫХАНЬЕ…

    …И С ВЕЧНОСТЬЮ ДЫШАТЬ В ОДНО ДЫХАНЬЕ… «Можно изображать становление национальной буржуазии» – говорит герой новой книги «Волки из пепла» Александра Леонидова – «А можно национальной интеллигенции… Но когда это в одном лице – то смешно получается». И действительно, получилось смешно. Но не в том смысле, что получилось плохо, а в том, что всё произведение пронизано тонким и психологическим юмором, включило в себя сочное богатство народного анекдота, именно язык, а не сюжет анекдотической (в хорошем смысле слова) речи. Если говорить о сюжете, то действительно, персонаж не солгал: основное содержание – становление в РФ национальной буржуазии и национальной интеллигенции. Они метафизически противопоставляются космополитам и компрадорам во власти и быдловатой, худшей части народной толпы.

    Читать дальше
  • В. АВАГЯН: "ТРИЕДИНЫЙ ДЕКРЕТ"

    В. АВАГЯН: "ТРИЕДИНЫЙ ДЕКРЕТ" ​Вот представьте, что вы – производитель сковородок. Конкурентов у вас нет: продуманный протекционизм вытеснил с рынка иностранные сковородки. При этом зарплаты и пенсии в стране растут. И при этом повышать цены запрещено. Людям куда деваться? Они идут и покупают ваши сковородки. Чужих они купить не могут: чужих с рынка удалили. Не покупать – зачем тогда деньги? Продать им дороже твёрдой цены вы не имеете права. Таким образом, перекрывая все сливы капиталов (за границу, в спекуляцию и др.) вы канализируете энергию производительного труда в рост производства. Ваше производство сковородок растёт, предложение расширяется. Вы обновляете производственные фонды, обеспечиваете занятость на рынке труда, ищите новые технические решения, придумываете новые виды продуции...

    Читать дальше

Невозможно добиться общественной справед­ливости, не обеспечив справедливости в отношении каждого конкретного человека — А. Прокудин.