Кто правду несет, тому всех тяжелей Экономика и Мы Народная экономическая газета. Издается с 1990 года
Актуальные курсы валют
  • Курс доллара USD: 58,4296 руб.
  • Курс евро EUR: 68,0822 руб.
  • Курс фунта GBP: 76,2039 руб.
Сентябрь
пн вт ср чт пт сб вс
            01
02 03 04 05 06 07 08
09 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30            

ПОЧЕМУ ТАК СЛУЧИЛОСЬ?

Аналитическая социология от классика русской литературы

ПОЧЕМУ ТАК СЛУЧИЛОСЬ? Все сильней мучила бессонница. Профессор понимал, что это от переутомления, главное - от жгучей потребности “подвести все итоги”. Давно это началось, но в последние месяцы обострилось в связи с напряженной работой над “главным трудом всей жизни”- “Почему так случилось”, а именно - революция и все, что произошло, как ее следствие. Он писал и раньше на тему “философия прогресса”, а на склоне дней - было ему к семидесяти - явилась неодолимая потребность: “все уяснить”, даже судить себя”. Работа увлекала, раздвигалась, терзала. Отсюда, понятно, и бессонница.

Он посоветовался со знаменитым невропатологом. После тщательного исследования - расспросами о жизни и применением точнейших аппаратов, бесспорно определяющих уклоны и поражения нервной системы, невропатолог успокоил профессора: “все поправимо рациональным лечением… у вас самая типичная острая неврастения…” - и дал указания и средства.

Профессор подтянулся, поободрился, стал перед сном прогуливаться - “без мыслей”, ел ягурт, принимал назначенные лекарства, ложился в 10, брал Пушкина, чтобы привести себя в душевное равновесие, и, потушив свет, начинал механически считать. На этом невропатолог особенно настаивал, дав маленькую поблажку, выпрошенную пациентом: “Ну, раз уж не можете не думать… думайте, но только о легком и приятном”. Сон становился покойней, а главное, прекратились эти ужасные пробуждения “от толчка” ровно в два, после чего - бессонница и “мысли”.
 
Ну вот в одну “дикую” ночь прежнее вернулось: не только прежнее, а с обострением, до бреда.
Профессор лег в десять, приняв успокоительного, взял Пушкина, открыл, как всегда,- что выйдет. Вышло “Воспоминание”, где лежала спичка. Он знал это наизусть, но стал вчитываться, выискивая новые оттенки.
 
Вспомнилось, как ценил это стихотворение В. В. Розанов, называл “50-м псалмом для всего человечества”. “Правда,- раздумывал профессор,- воистину покаянный, но человечество не почувствует изумительной глубины всего: это - наш покаянный псалом, русского духа-гения”. Нашел новые оттенки, томительные три “т”: “В уме, подавленном т-оской, т-еснится т-яжких дум избыток”. Нашел еще три “и”: “Воспоминание безмолвно предо мной свой дл-и-нный разв-и-зает св-и-ток”. В этих “и” чувствовалось ему бесконечно-томящая мука “угрызений”. Усмотрел и другие “и”, еще больше усиливающие томленье: - “И…- с отвращением читая жизнь мою…”, “И…- горько жалуюсь,., горько слезы лью…” И это двойное - “горько”!
 
“Но строк печальных не смываю”.
 
Этот стих он называл “приговором”, наступающим неизбежно, неумолимо,- уйти от него нельзя доводами рассудка, а надо принять и… что? - выстрадать?… И опять, в какой уже раз подумал: “Да, счастливы верующие крепко… находят исход томлению в пафосе покаяния… и не просто один на один с собой, а при уполномоченном для сего свидетел е… и, кажется, это верно… психологически…” Томительно признавая, что “смыть” нельзя, он закрыл книгу и вопреки советам невропатолога невольно стал развивать свой “свиток”… но тут же спохватился, что не заснет, и принялся механически считать. Перевалив за 500, испугался, принял еще снотворного и заставил себя думать о “легком и приятном”. Как же чудесно было, когда, гимназистом, простаивал, бывало, ночи у Большого театра, в морозы даже предвкушая, что вот достанет на галерку за 35 копеек, снова увидит “Фауста”, с Бутенко в роли Мефистофеля. Ну и басище был! И как же чудесно-просто давал “черта” без всяких выкрутней. И правильно: раз тот в такую “розовенькую” втюрился, к чему с ним тонкости! Именно такой “черт” и в немецкой легенде, и в наших сказках,- простой, без “демонического”. Вспомнил, как ярким морозным утром сторож вывешивал наконец долгожданную раму в проволочной сетке с заманчивой розовой афишей, на которой стояло чернейше крупно, радуя праздничным,
 
ФАУСТ Мефистофель - г. Бутенко “Бутенко поет! бра-во!! - пятым в очереди, галерка в кармане!…”
На этом профессор заснул.
 
…Снег и снег. Сугробы - гора горой. И - ночь. Крепкая, морозная, глухая. Он стоит на расчищенном от снега месте, будто сцена в Большом, последний акт “Жизни за Царя”, без леса только. И вот - сугроб начинает шевелиться, показывается темный гребешок… Изба, должно быть? Уж и солому видно, вот и карнизик, с “петушками”…- старая изба, такая милая, родная. Так и возликовало сердце: родная, ми-лая! А снег все осыпается, уж и оконце видно - красным пятном, все пламенней.
 
Топится печь, должно быть… пылает, прямо. Может,- щи варят, со свининой - дух такой, томный, родной, чудесный?… Да, щи… и со свининкой! Рождество, вот и со свининкой. И - пирогами будто?… С кашей, лучком припахивает… И так захотелось огневых щей… ложкой, шершавой, крашеной. Постучаться, войти?…
Побалакать с празднично-краснорожим мужиком, с ребятками пошутить… Да подарить-то нечего?…
 
Порассказать, как т а м томились по родному… порасспросить, как здесь мытарились…- слава Богу, все кончилось. Такая безумная радость охватила… И - такая тоска! И… стыд - так и пронзили сердце.
А мужик вдруг и спросит… непременно спросит!… “Ба-рин… А почем у… т а к… случилось?! Ты вон в книгу пишешь, а все не то! Ты по со-вести пиши… Кто довел нашу Расею-матушку до такой ямищи?! До такого смертоубивства?! А?!
 
Нет, ты сказывай, не виляй… кака притчи-на, кто додумался до такого? Кто научил?… А?!” Непременно спросит. Нет, стыдно войти, нельзя.
И все пропало: ни оконца, ни жаркой печи - высокий опять сугроб. И глухая ночь. И - тоска. А дух от огневых щей и пирогов с кашей так и остался во рту. Но тут другой сугроб, как стена, тоже зашевелился… Черное что-то там, будто большая собака возится, хочет на волю выскочить. И вот, выскочила… но не собака!…- профессор шатнулся от удивления и страха - выскочил на “сцену”… Мефистофель! Совсем тот самый, как представлял Бутенко. И грохнул потрясающе-низким басом: “Я - зде-есь!…” “Но чего ж ты бо-ишься?” “Смотри сме-лей - и пригляди-шься!…” Страх вдруг пропал, и стало тепло-приятно, как в театре.
 
Крикнуть даже хотелось - “брра-во, Бутенко! Би-ис!!” Но тут пошло другое, уже не как в театре.
Мефистофель заговорил… Но не бутенковским басом, а скрипуче, с едким таким подтреском, козлиным словно, или вот если бы заговорила ехидная кощенка: “Бравов-то уж ты по-сле… а “биса” у меня не полагается.
Ну, no-нюхал?… Как щами-то со свининкой, пирогами с кашей?
 
Мужицким духом, таким дорогим и ми-лым… Таким родным?!
А ведь в Париже-то ароматы то-ньше, нежней… нэ-с-па?… А-а… ре-ми-ни-сцен-ции, понятно! “И дым отечества нам сладок и приятен”… Брось, ста-ро. Ты поумней же Чацкого, хоть чуть и поглупей моего приятеля… до его дурости, понятно. Влип в конфетку!… Самую-то па-тошную!… Сорвал “маргариточку” и… сорвался! Ты все постиг, и
 
Да поможет тебе Сатана свершить твой труд мироточивый - “Почему так случилось”. Для кой-каких поправок я и принял сию прохладительную ванну. Не слишком тут.комфортно… хоть и с руки мне, наскучила высокая температура, приятно освежиться. Да и оскомину набила последняя работка, уж слишком ки-сло! Да и запашок!… “Фантасмагория”, понятно, разумею. Дешевка! Дешевое вранье, дешевенький обман безглазый… и - на готовеньком! Легко и просто, под аплодисменты! Не говоря уж об… “апофеозе ли-чности”! По-думай… ли-чности!
 
Такая чудотворная икона, должны бы истекать ка-ки-е чудеса… а истекло!… - не стоит шевелить, нанюхался. С тебе подобными преподобными - ку-да полюбопытней. Есть - некая головоломка все-таки… игра ума! Ведь как трудились, подпарывая т к а н ь - т о! Как се-яли… “Разумное, доброе, ве-чное…” и… “спасибо вам скажет сердечное…” - но кто?! Почему так случилось?! Навязчивая темка.
 
Ответик у тебя готов… неполный только. Плохо ты знаешь Пушкина! Проглядел пустяк, но… важный. Т о г д а - т о… Да без заглавия, ведь… проглядеть не хитро. Да и - в скобках! Теперьто знаешь, спохватился…- “Два чувства дивно близки нам…” Хе-хе-хе-хе-хе-хе…- теперь и бли-зки, да… далеки! Так вот, хочу направить… не из любви к тебе, а так, по долгу… массажиста.
 
Черт возьми, и я ведь то же… почитываю Пушкина! Ну, что-то в нем… це-пляет. У нас, понятно, под запретом… для зеленцы,”да не смутятся”,- ну, под партой, как, помнишь, Чернышевского, ошибки молодости? Что теперь сей “дум властитель”!
 
Солома. В Пушкине - остротца “сияньице”… Не думай по привычке глупой, что размяк, и,…”дар невольный умиленья впервые…” - и так далее… ну, поросячьи песенки. Да, стран-но… поросята чертовски падки жалеть черта! петь “демоническое” и поклоняться. Впрочем, мерси-с на лестном слове. Все вы ужасные жалетели… с прохладцей. А, бай-ронизм! Перешагнули?
 
Ну, что такое “ангел нежный” “в дверях Эдема”? Ну, сиял… да еще “главой поникшею”! Хе-хе-хе, как ми-ло! А что ему делать, как не сиять? Ведь сам же хохотал… не помнишь? Я только твои словечки вспомнил, не корежься.
 
Подумать… что я могу к пятнадцатилетке-невинности, с душком просвирки! Нет-с, я люблю с горчичкой. Но Пушкина почитываем - у-мен! Для тренировки. Надо же знать противника, быть начеку. Так вот-с, ты все-таки полюбопытней “бесов”… в извивах мысли. Факт, не комплимент. Логика твоя! редкая головоломка, увлекаюсь.
 
Строишь дворец, а выйдет… и черт не разберет, что выйдет… прорва?… А труд мироточивый! Судишь себя, а… гимн.
 
Это задело. Профессор попытался возражать: “Моя дедукция, если читают не предвзято, совершенно объективна… все предпосылки…” - но “Мефистофель”, в смехе, перебил:
 
– А, брось, старо. Я предложу тебе ин-дукцию! Не оченьто комфортно, негде и присесть. Холодок люблю, но несколько повышена температура, сядешь - выйдет грязь. Ми-лая, родная… но грязь. А я ведь чистоту люблю, на дню три раза зубы чищу… как-кие! в мои-то лета!… А ведь первая моя встреча с же-нщиной восходит… А была ка-кая!… Приятно вспомнить, но, увы, не-по-вто-ри-мо. А знаешь, не махнуть ли нам в…- ты ведь ан-тичник! - в Грецию? В Каноссу не желаешь?… Так поведем ин-дукцию в ан-тичном месте.
 
Профессор увидал пустую комнатушку, обшарпанную, заплеванную, угарное ведро на глине. Да, Греция… та самая, в которую вступил он, “свободный”, с корабля, т о г д а… признал ведро - мангал.
– Комфорт! - мяукнул черт, болтая руки над мангалом, - античность.
 
Это был уже не “Мефистофель”, а волосатый, желчный, в жидкой бороденке, со скверными зубами, с помятой папироской, в пиджачишке, в бахромчатых манжетах, серых, в размятых туфлях.,.- “вечный студент”. Напоминал кого-то… кто же он?
 
Такое отвратительное что-то…- что же? Томило, вспоминалось…; нет, не мог. Воняло затхлым… бельем бессменным, прелыми носками?… Но голос тот же, со снеговой поляны.
 
– Ки-сло? нендравится? - скрипнул “студент”, мерзкий от внешней грязи, и от другой… иной.- Комфорт в сво-бо-де! Скоро же ты забыл. А когда-то,- вспомнил? - прилег у этого античного треножника, в тот неуютный вечер, как же был детски счастлив, как лепетал… правда, коверкая,- “Отче наш”…! - налегая особенно на “хлеб насущный”! Теперь бормочешь и - не веришь! Логика: не веришь, а… прибегаешь. И в меня не очень, а ожидаешь “чертовой ин-дукции”! А ведь недурственно, меня-то Федор-то Михайлыч, представил, и? И анекдотики мои про нос, исповедальню, бретоночку-красотку…
 
Повеселились наши. Да-а, Иван-то Федорыч его… у нас! чиновником особых поручений, сверх штата… масса кандидатов. Как ни вертелся, тогда-то… а признал: аз семь! И ты…Впрочем,- в твоей манере: и призна-ешь, а не сознаешься. Да, вопросик любопытный есмь? не есмь?… Так и не решил? Пора бы… Просил… “явлений”? Получи, сполна. Не в силах? понатужься, ну же…
 
Нет в тебе этой русской широты, а то бы! Правда, и дерзости особой, а так, “логически осмыслив”, как тот, “чиновник”…
 
Тепловатый, замешен на водичке. Да, вспо-мнил!… хи-хи-хи… ну, не могу… без смеха… хе-хе-хе-э… ну, обмираю, прямо… хихи-хи-и… за… зака… зака-шлялся… ха-ха-а… Недавно… ка-ка… картину… картинку видел, одного ико… иконо-писца-старовера… хи-хи-хихи-и… “Стра… тот… “Страшный… Суд…”-хе-хе:… ты, вылитый!… Некуда тебя ему девать-пристроить… все определились: один - по-одесную, где там… “сияние” и гимны, другие - в квартирку с отоплением, хе-хе… а у тебя, мой друг, профессор всех наук, такая… хи-хи-хи-хи-и… лико… графия…: - в - тупик! И что же, хитроум, придумал!…- по-се-ред-ке! хехе… ни в тех, ни в сих, а… дерево писнул…- о-сину! осину… и тебя-то, дедуктора-то знаменитого, и… привязал!… хи-хи-хихи-и… веревкой!., не повесил, а привязал… хи-хи-хи… как вот кобелька мужик… драть сподручней… хи-хи-хи-иии… До чего же остроумно-едко! Я прямо зарукоплескал! за… ло-гику! Что? у Трубецкого вычитал? Но и Трубецкой рукоплескал! за ло-гику. Да как же не очароваться?! Читал твой труд мироточивый - “Почему…” ну, ло-пнул! Приспел в “бессмертные”! науку обессмертил!!! создал… сверхсиллогизм!!!- “Все люди смертны: Кай - человек: следственно… “я тут ни при чем”! До-стиг, завоевал
бессмертие, ура-а!…
 
– Откуда ты, мерзейший, взял?!…- вспылил профессор, - так иавратить! все муки… все муки мысли… признаний, совести… все извратить…
 
– Все муки… с оговорочками?… То-то и оно-то… и муки совести, а… песнопенья… “вечному порыву”?! а… постановочка, все та же… “вечного вопроса”, открывши клапан, предохранительный: “логически осмыслив”?! Хе-хе… Что, нервы?., закурить?… Прошу…- протянул, мерзейший, золотой портсигар, с инициалами под чернь, знакомыми: в тоске, узнал профессор портсигар брата-инженера, погибшего. Его любимые, кручонки… помнишь?
 
Без колебаний, не смущайся, как… привет, для укрепленья нервов и… Табак отличный, крымский! Нарочно для тебя украл из “склада”, попотчевать. Странно: поместили в отделение “вещей священных”! это портсигар-то, с чертовым зельем, а?! в штанах болтался, и - в “вещах священных” оказался! Ка-ких… Мягко выражаясь, краденых… поснятых с… окропленных этой… жидкостью такой… свя-щен-ной! Тот, “нежный”, в дверях-то, созерцанием, что ль, умилился… ну, я, для милого дружка… и щегольнуть приятно. А ты сейчас - дедукцию: “раз даже портсигар его - в вещах священных”, эрго: мой Костя в… не п остижимом! Первый точный вывод.
 
Профессор машинально закурил…- и острая тоска сдавила сердце. И радость, вдруг: есть “там”! “если даже вещи живу т…”
– …И если ты со мною диспутируешь…- закончил он его мысль мерзейший.- А, ло-гика… Нет, ты сверх логики понюхай! Ну, начнем.
 
– Это внизу дерут, Новый год справляют Капулари, гречура… дерут псаломчик. Помнишь, как плакал ты… тогда… у этого антик! Хоть разноголосо, дико, пьяно… но ты знаешь древнегреческий, аттический;., напевный, э-ти!… Но раз все прожито, одна паршивая коринка да горклая маслинка! Ты мысленно переводил… и-плакал. Узнаешь мотивчик!…
 
Профессор узнал псалом, тот самый, как когда-то, на островке, зимой. То был 103-й, псалом “Творения”, В душе профессора он преображался в хваление всей твари: безднами, горами пелся, звездами, пустынями, морями… всею тварью, чистой и нечистой… и левиафаном-змием, играющим в пучинах,- всем, что “премудростию сотворил еси”.
 
– Размяк? надолго?…- хихикнул черт-студент.- Да ты эстет! Ты понимаешь и величие, хот бы эстэ-ти-чески… ну, на три с плюсом. На меня, признаюсь, откровенно, тоже действует маленько… такое. Не знал, хе-хе-э…? Слабость, братец, слабость… ре-ми-ни-сцен-ции! порой - всплакну. Знавал я мужика Микиту, рязанского… ну, и заводил он сей псаломчик! Живот, бывало, надорвешь, ежели эсте-ти-ческий подходец… а ежели по существу… ого-го-го-го-о!… дале-ко, братец, до Микиты и тебе, и… Он… сему левиафану-змию молился! гимн свой пел! чтил, как священное.
 
Так умилялся, что и его, поганца, создал Бог - в великих водах игратися и безобразничать радостями левиафанскими. Нет, каков?! Так твое-то эстэтство перед таким рязанским всеумилением… ну, что?! Ноль круглый.
 
Пробовал я того Микиту на зуб, так и эдак…- плюнул. Как же он все коверкал, и - как же понимал… все! Нутром, сверхлогикой! Ведет своей культяпкой по строке - вспотеет: “на-сле-дять… ф-фу… наследить!…” - на “я” надавит! - “землю…” - и сокрушается, солящими слезами орошает затертые странички… сокрушается, что… земельку-то, священную… всю-то наследили, запакостили… во как! И за загаженную молится. Он “аще” и “абие” за тайно-священное принимал: заслышит - осеняется. А как - “паки и паки”… об пол лбищем, от умиления! По-нял, дурак?
 
Это - мой комплимент, не корчись. Ну, пошли к черту, да тут останусь, по ло-гике. Так вот, постиг теперь, что есть - сверхлогика?… Теперь - к “симфониям”…
 
Профессор закрыл лицо руками, постигая что-то, сокрушаясь?… Как же он не понимал такого… раньше… тогда, то г д а?… И вдруг, во сне…- он сознавал, что это с ним - во сне…- все понял! И как же просто - в с е!…
– Что, очертело? хочется скорей уразуметь - “почему так случилось”? Понятно, что т е п е р ь… “так просто”! А вот в “симфониях”… совсем осмыслишь… ну, мо-жет быть, осмыслишь, не утверждаю. Ин-дукцией, на-водкой. Ах, концерты!., как ты любил их Благородное Собрание, этот “колонный зал”, ан-тик! и - “величаво-царственная”, как выражался, будучи еще студентом,- “Сймфони Эроик”, Бетховена… всякие квартеты… эс-моли эти… Моцарт, вдруг всеми завладевший Вагнер… ладе и Бах, “хвалитель”! Ну, Шопэнчйк… мечтами умягчавший, манивший недосказанной грустью… особенно его “вальс - 3”…- стремления, искания… нахожденье! Чайковского - смотря по настроению-но “Патетическая” уносила. Та, ну… этот, “12-й Год”… не очень, так - “жужжанье”… помнишь свое “словечко”? И понятно: хоть там и есть заветное, “марсельское”…- “ах, если б!…”.-1 не.мыло, а “взмыв” такой, влекущий… но!…- там это, ладанное это… из панихиды и молебна, что ли…: и это… ну, “на славу”.;, ну коронное… ну, некий запашок, квасной… Я тоже посещал концерты. Музыка… она, брат… потай Толстого,- будит страсть.
 
Старого Льва мутило. Попотел я с ним, а сбил-таки, на “Крейцера”! - переперчил-он… сам не сознавая, а… подтолкнул, у многих слюньки накипали… да что поделать, темперамент! С каким зарядом ты выходил под звезды, под тот горох пылающий, январский! как вскипал приливно - “се-ять, се-ять.;. разумное, доброе, вечное…” - и призывал извозчика… и чем-то троглодитным, опосля “симфонией”-то был для тебя тот “ванька”… но как же без него, хоть и с “зарядом”? Я провожал тебя, и, тоже подогретый, я шептал тебе, я умолял тебя: “сей, сей, голубчик… больше, гуще… что вырастет!!!” И… выросло: Ты напевал под визг полозьев ”Белин-ского… и Гоголя С база по-несут!” - И все, базары, провалились и мужики, и симфонисты… все разбазарилось. Кричи “ура”,- в з о-ш л о! Хе-хехохо-э… взошло, взошло-о-о-о!… Споем, споем куплетик: Мерси - не ожидал!
 
– И что же… мужик-то тоже… любил “симфо-нии”! Что пучишь глазки? Не вихляйся, о-тлично понимаешь. Понятно, не Бетховена… но были у него свои “симфонии”. Не ухом - всем нутром вбирал и даже брюхом,- распирало. Не портсигар, а… умилился. Коль начистоту, так вот, поведую: ему, во тьме и грязи, его-то… с загаженной землишки, открывалось… ну… да, открывалось!… небо! приходится признаться,- весь универс! Да мне ли, черт возьми, не знать, раз я всегда таился на его “концертах”, ну, сбочку, ну - там, где метлы… И, ведь, свободно, без билетов, сколько влезет. Миките-то…- ишь, хе-хо… как я его желаю! - грудищу распирало “симфонией”, и во-зно-сился он! Да, черт возьми, он возносился. Да, да в вонючем полушубке, в валенках,- и возносился, порой и пьяненький маленько…, а… возносился. Ну, ты понимаешь…”и в небесах я вижу…” и тому подобное. Это для пояснения, понятно, отнюдь не в утверждение, нэ-с-па? А? может быть, между нами, т а м-пустышка, а? Что? можешь утверждать?… Блажен, кто верует… тепленько ему будет на том свете… хе-хе-е! И воспретить так возноситься - никто не мог. Пред “вознесением”… нечего таиться, я пасую. И вот, твой “ванька”…- знавал таких,- за день насмерзнется, брюхо чайком попарит, лошаденку на постоялку, а сам - либо к этому… к Ми-коле-на-Пузырках, там, где хор “Васильевских”, либо - где “чудовские”, в Чудов, в Успенский, к “синодальным”, а то - под Золотую Шапку, где, ради славы - вот поди ж ты! - певали и солисты из Большого, Хохлов, БутенКо-с… Собинов, потом, Смирнов… Ммда-с, пе-вали.
 
И, ведь, прознавал, безглазый, в полпивных, в трактирах, где будет нонче “симфонический концерт”! М-да-с, певали… слыхал-с… м-да-с, Бортнянского, номерок б-й-с… ту, “Херувимскую”…- он и к обедням шмыгал. А вот, как “синодальные”, за всенощной… дрожью пробирало Микитку-”ваньку”! Раз как-то… нервы, что ли…- полная капелла, один-то голос!-”Слава в вышных”…- ну, ей-ей… ну, вознестись хотелось…- ре-ми-нисценции, понятно. Ты подумай: в метлах-то сидя, в морозе, за 406 дверьми,- и вознестись! М-да… слышно с ил у! А “ванька”, прямо, обмирали, возносились, забывали все. А вот Рождество… бывало, грохнут “С нами” и проч…- “разумейте, языци, и покоряйтеся…”! - так грохнут, что у “ваньки”-то мороз по коже, и вознесется он под самый купол, к Самому… понимаешь, там, в Храме, Репин, что ли, на спинке лежа, чуть ли не полгода мазюкал. А пропо… это “покоряйтеся” даже и у нас, там, некое трепыханье вызывало! между нами,- шатанье даже мыслей…- “покориться”? Понятно темперамент… из-за темперамента вся и “пертурбация” случилась… эти “вверхтормашки”! И никто Миките-”ваньке” не воспретит так превозноситься, нельзя. Так сказать, философски,- преодоление всех полпивных, трактиров, кабаков, и прочих благ материальных. И даже… жертвоприношенье! Ведь за эти “вознесеньям-то седок не платит.
 
Да, никто не воспретит… разве мундирный сторож в соборе важном носом поведет и - “вперед не оченно, не проедайся, уж больно во-здух…” А вознесенный и не слышит,- вознесен! И вот, все это… ты, у него, украл.
– Как…? как я… что…?!…- даже вскочил профессор,как я…? как, у… у-крал?!…
 
– Хе-хе-хе-е… ма-хонький, не понимает!., разжевать прикажете? Извольте-с. Сначала помаленьку обворовывал, потом… “двоюродные” начисто… хе-хе-хе-е… все обобрали. Пом'олчи, сейчас индукция… хе-хе-хе-хеэ…!
– Подлец! фальсификатор!., шулер!., лжец!…- пробовал покрыть скрипучий мерзкий смех профессор,- так все… извратить!…
 
– По логике… и лжец, и шулер,- ты, моншер… я только переписываю мысли… твои, но… ах, инти-мнейшие мысли “рундучков подспудных”! - или, как говорится,- подсоз-нания! Спишь ты? Так хоть во мне будь посмелей, раскрой коробочку, где пребывают “угрызенья”!… Духу нет? Придам я духу, подставлю зеркальце. По-стой. Помнишь, как после “Героической”, в запале,- “к звездам! к звездам!!…” - из “Бранда”, твоего героя? А старик-извозчик, на эти “авезды”, так себе умильно: “да, барин… чудеса Господни, не сосчитать… да-да… выше Бога не будешь”. По неразвитию, понятно. А ты ему, в запале “все сочтены” и каждой дано имя!” - ну, се-ешь…”а про Бога… еще неизвестно, есть ли!” Понятно, по неразвитию, так сглупа. А старик - “его мы от господ слыхали, будто им неизвестно”…- а, ка-ков?! - “только нам без внимания… не-эт, выше Бога не будешь”. Крепкий старик попался. А вот, “воробьев” берет, сумление родиться… потому народишка до энтого “вопроса” падок, пытливы, подлецы, даром что грамоты на грош с полтиной. Вот и прикинь статистику: “сеятелей” таких, ну… сколько за день на одних “ваньках” протрясется, не говоря, о прочих и-и… упражнениях! Ну, и раскачивали помаленьку, подпарывали, т к а н ь - т о.
 
Ты-то из любвишки, прохладной, к слепому “воробью”, “во имя просвещения”, понятно… истиной поделиться, а сколько было спецов, сеяло по штату и наградным! Чай, прекрасно помнишь, как один туляк-извозчик, лет 20 парнишка… “подвел итог”? Я же и веревочку подсунул. И, представь… из-за “вопроса”! Ну, прознай Европа… вот бы гогота-ла! Тут прочная прививка, дезинфекция, Декарты… тут такое, из-за “вопроса”… абсурд, непостижимо! ну, недостижимо… наплевать. И начаряпал на пачпорте: “пращу никаво не винить, и кактепери весе раскрыта, шта Бога нету, да-к мине скушно… и порешился”.
 
Вы тогда доклады все читали, во всяких обществах, философы-психологикриминалисты, психиатры, социологи и чуть ли даже не геологи…- ведь, троглодитным пахнет! - анализ углубляли: “глупость или психоз”? И никому в башку не влезло - да глупость,- чья только?… Так, по мелочишкам, и своровывали, со всех бочков. Подпарывали т к а н ь - т о, “устойцы”-то шатали. Тот-то порешился, а другой на что иное уже решился, как взошло-то. Голому-то дождя не страшно.
 
– Чур, не перебивать, сейчас… ин-дукция. Был ты студентиком, зеленым. Помнишь, перехватило в горле как на “Татьяну” заводили - “Выдь на Волгу!” Старикан-лакей, при “Эрмитаже”, говаривал: “Как до градуса дойдут, выть на Волгу пойдут”. “Клянусь кишками Вельзевула и пупочком Сатаны!”тоже распевали! - прелестней песенки и не найти.
 
Вот это так… “парадный… По… двоих”! Сколько любви-то, скорби… гррудь теснило, перехватывало в горле, требовал - пи-ва!… больше пива!!…- “пе-эй тоска пройде-от…!” Ну, с чем сравню…? ну, “Плач Ярославны”?! - меньше не устурлю. Что за картина… Айвазовского! И - “свесив русые головы к груди” - это Микиты-то!… и - “крест на шее и… кровь на ногах, в самодельные лапти обутых”!… Видал когда-нибудь, ну, хоть раз в жизни… крровь на ногах у онучников?! А чтоб скорей всходило - дрожжей! дрожжей!!… Ты им от Пиронэ не выписал, плакучий? Ну, и пошлепывают в “самодельных”,привычно да и гигиенично, нэспа? Ты вон в Крыму в каких поплясывал, а все не разберешься, “почему” и прочее. Ну-с продолжая “Плач” - и “пошли они солнцем… па-лы-мы…” Хе-хе… для рифмочки? раз уж “пилигриммы”, катай,”палимы”! Все слопают. Подумать, за что муку терпят “пилигриммы”! от солнышка! Хоть бы какой зонтишка, что ли… ведь для Микиты это гибель, солнечный у-дар! Скорби, несчастный!…
 
Пива, больше пи-ва!!… залить, залить!… И, сталоть, сенокосная пора, либо жарынь июля?… Да в страдную-то пору будет тебе Микита по подъездам шляться, хоша бы и “парадным”! А каков финальчик “сгонный”! И под телегой-то, и под овином, и под стогом… ну, стон и стон. Нам чертям от сего “стона” стало тошно, “гофманские” принимали, мятные пряники жевали… все-таки у нас есть мера. Ну, ты был глупее воробья и верил. А не верил-так жульничал, только бы “стон всеобщий”! Но, ведь, и седобрадые вторили! И допелисьтаки до стона, таки-накликали. “И пойдут, побираясь, дорогой… и… за-сто-о-онут…!”
 
Извини, тошнит. Пропили все, идут и… стонут. Видел? слыхал? А создатель-то праведный заверяет “родную землю”, что “такого угла не видел, где бы русский мужик не стонал”. И сейчас осведомили все “европы”, где никаких “стонов” никто, понятно, никогда не слышит, и все “европы” поверили и ужаснулись, сейчас же отпечатали ярлык и наклеили, куда нужно, согласно любви и благородству, и, содрогнувшись, стали помогать посильно - “сеять разумное, доброе, вечное”. И ты поверил, что так он именно и видал?
“Такого угла не видал”, а за дупельками-то к “стону” хаживал?
 
А Пушкин вот не видал. “Сват-Ивана” видел, и старуху взбалмошную видал, и все видел, и все знал, а… вот не “стонал”.
 
Помаленьку и получилось, “почему так случилось”,- пардон за каламбурчик. А как “стоном-то все стояло”, хлебушко копеечка фунт был, “стон” - то землицей обрастал, железцом покрывался, пил чай с сахаром и человечины не вкушал, и… мог даже, чоррт побери, и возноситься. Ну, в Менделеева, что ли, заглянул бы… кажется, не дурак же был. Да-а… Как Фет-то “стоножалетеля” и “стонопевца” разделал! Я, я даже восхитился, сейчас же ему визит, да попал не совсем в приличную минутку, тот уже в дальнее плаванье пускался, и только взглянули друг на дружку. Он, вдруг, с чего-то испугался, в ужасе прохрипел, показывая в угол, где я присел с визитом…- “он… там!., он!…” и…
 
Но тут явное недоразумение. В общем, все-таки, мы терпим, но… как поумней бы, что ли, а то очень уж неэстэтично вышло: возносили дворец до неба, а вышло… мокренькое место. Какая мне с тебя корысть? Ну, хоть бы на копейку “божественной гармонии”, дерзаний перед Самим…- было бы, над чем стараться! а то - “на побегушках”, платок сморкательный! Чур, одну минутку… Микиту обработать - игра свет стоит, и было б, с чем предстать перед мя пославшим. А с мокреньким… фи, done.
 
– Стой, подлец, вспомнил!…- с яростью вскричал профессор,- ты - Сенька Хоботков! юрист-второкурсник… шапку украл, со сбором по партам мы тогда пускали, на семью жертвенного Каляева! Я тебя в тот же вечер, циник… негодяй… в ресторане Саврасенкова видал, в новенькой тужурке, с “Разлюли-Малиной”!… на святые деньги, ты жрал отбивную котлетищу с горошком, запивал портером!…
 
– Ффу-ты, что за гениальный блеск памяти! даже… до зеленого горошка!… А все забыл. Допустим, я в этой благородной шкуре, хоть ты прекрасно знаешь, кто аз есмь. Ну, у кого острей?… У Саврасенкова - да, с “Разлюли-Малиной” - верно… с коей ты, накануне, в “Малоярославце”, на святотатственное-краденое, изволил кушать: осетринку по-американски, сотэ из рябчика, почки в мадере, клубничку, со сливками… и орошал си сухоядие портвейнцем и коньячком с абрикотинчиком…
 
даже “Разлюли-Малина” ужасалась, теребила за мундирчик и вопрошала: “и де ты, андел, накрал на столько? иль упреподобил старушонку, как Расколкин?…” Погодь, не все, ягодки еще к десерту. А заработал все сие в поте своей душонки… Стой-ой, мироточивый! У богатой тетеньки проживaл, на маменьку выклянчивал - “ах больная, в глуши, нет даже на лекарства…” - “Ах, на пошли…” - две красных.
 
“Пошли” - на “Разлюли-Малину”, нэ-с-па? Душеньку твою спасала, тянула на веревке в церковь,- упирался. И заключили вы условьице, тетенькину душу успокоить: за всенощную - рублик, за обедню - вдвое, чтоб на ее глазах выстаивал.
 
Стопой… И ты, овечка погибшая, выстаивал… для рябчиков и почек, абрикотинчиков, “Малин”, “Фру-Фру”, и проч., и проч., и проч… Нет, чур, не все. “Двунадесятые” - тариф двойной.
“Великие” - тройной, а “Праздник Праздников” - за разовый сеанс по красной?! А как те, “окаянные”, наступят,- твое бомо? - ну, покаянные… тут уж Клондайк, Голконда, “радугами” блещет. Что, мироточивый, померк твой блеск? и у меня не притупилось, а?!
 
– Все преувеличил, негодяй… все извратил!…- вскричал профессор с острой болью,- было… пустяки, как шутка… надо ж так заплевать все!… Я давал уроки, посылал матери… эти “службы”, для успокоения религиозной тетушки, которая столько для меня… отнимали время… я не мог все на ее плечах… давал уроки… и она, поняв, мне помогала, добавляла…
 
Все извратил год!… Да, я не верил, вынуждал себя… для ее покоя… только для ее покоя, а не для… извратил, подлец! извратил, как все!…
 
– Ну, игра ума, а суть-то та же. Что?! Глазки в передничек, как “папа-мама”? Постиг индукцию? Но я великодушен. За “побегушки” для меня, вот, три презентика, обогащайся.
 
Первый: ты вдрызг бесснастный и посему бессилен оплодотворять… дарю совет: лечись! да вот, досада… слишком поздно.
 
Второй: займи хоть с Микиты на монетку его сверхлогики! ах, нет под рукой Микиты! И - последний: свешивай почаще русую… пардон, седую! - голову к груди, где инструментик… “угрызений” им меряется, говорит, все очень точно! но…анкор эля! - там так же пусто, как в этом логове, ан-тичном, хе-хе-хехе-э…
 
Профессор проснулся от “толчка”. Часы указывали - 2.
 
– Ф-ф… ко-шмар…- с трудом передохнул он, нашаривая нервно папиросы…- где они?!.- Ффу… грязь какая! - и стал креститься.
 
Весь дрожа, он сунул ноги в туфли, надел халат. Но… что же надо?… Вертелось в мыслях, что-то надо было… что-то сделать… что?… По привычке он подошел к столу, “занести мысли”. Узнал свою работу, стал листать, привычно-бегло… и вдруг, найдя что надо, схватил перо и, в дрожи прорвав бумаги, написал размашисто, во всю страницу - ложь! Сгреб комом, бросил об пол и стал топтать.
 
И повторял, как исступленный, задыхаясь…
– К черту!., к черту!., к черту!…
 
ТАИНСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА
 
Шмелев Иван Сергеевич (1873-1950) эмигрировал за границу, но духовно никогда не порывал с родиной. Размышляя о задачах литературы, он писал: “Произведение искусства должно само говорить, а говорит оно по-разному: как кому. Вы душой, сердцем берете… прекрасно. Искусство только этим и берется, ибо его высокое назначение (да, назначение!) - поднимать человека. Сия благодать - от Света Светов”.
Знакомя читателей с небольшим рассказом Шмелева, мы только напоминаем, что им предстоит открыть для себя большого мастера слова. “Каменный век”, “Солдаты”, “Пути небесные”, “Лето господне”, “Богомолье”… Умерший под Покровом Пресвятой богородицы (православный монастырь в Бюсси ан-Отт), И. С. Шмелев - поистине светлый художник. И не случайно его лучшие произведения о видениях детской души.
Детство всегда чувствует идеал лучше, глубже, чище. “Если не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное” (Мф.,18).
Перед своим отъездом из России Шмелев писал в Берлин: “О, как бы славно было, если бы Европа ближе могла узнать глубины и красоты литературы нашей и полюбить наше родное,- духовно постигнуть его сокровища!” Пожелание Ивана Сергеевича сбылось: Европа узнала…
Пора бы наконец и нам…
ПАВЕЛ ГОРЕЛОВ

Российское аналитическое агентство.; 11 ноября 2012

Поделитесь ссылкой на эту статью

ВКонтакте
Одноклассники

Подпишитесь на «Экономику и Мы»

Почитайте похожие статьи

Подписка

Поиск по сайту

  • ​«АПОЛОГЕТ»: ПРЕДЕЛЬНАЯ КОНЦЕНТРАЦИЯ ИСКРЕННОСТИ...

    ​«АПОЛОГЕТ»: ПРЕДЕЛЬНАЯ КОНЦЕНТРАЦИЯ ИСКРЕННОСТИ... Можно спорить о художественных достоинствах или философских идеях романа «Апологет» А. Леонидова, на днях опубликованного замечательным издательством «День Литературы»[1]. Об одном спорить не приходится: с такой стороны революцию и советский строй ещё никто не осмыслял! Ни сторонники, ни противники таким образом её не рассматривали, факт. Остальное – спорно. Как, в общем-то и должно быть с художественным произведением, главное требование к которому во все времена – свежесть и оригинальность. И это есть…

    Читать дальше
  • ​О. Василий (Литвинов): Слово об экономике

    ​О. Василий (Литвинов): Слово об экономике В первой части Открытого Письма (Слово о счастье) мы выяснили, что сверхбогатым людям мешает обрести счастье внешняя и внутренняя агрессия. Чтобы найти способ преодоления проблемы, надо определить её источник. Так, где же "собака зарыта"? На данный момент политэкономия указывает нам: произвольное деление земных, материальных благ делает людей врагами друг другу. Не какие-то мифические классы, а именно людей, персонально.

    Читать дальше
  • о. Василий (Литвинов): ​Слово о счастье

    о. Василий (Литвинов): ​Слово о счастье Василий Литвинов, священник Русской Православной Церкви, написал Открытое письмо к олигархам и всем деловым людям, всех людей считая братьями. Он просит все СМИ распространять это пастырское назидание, надеясь, что оно дойдёт до адресата. Будет принято или нет – другой вопрос. Но всегда лучше попытаться решить дело миром, пробудить в человеке человека – прежде чем суровая необходимость заставить уничтожить свирепых зверей. Вот что пишет о. Василий:

    Читать дальше

Свобода - более сложное и тонкое понятие. Жить свободным не так легко, как в условиях принуждения. — Томас МАНН.