Кто правду несет, тому всех тяжелей Экономика и Мы Народная экономическая газета. Издается с 1990 года
Июнь
пн вт ср чт пт сб вс
  01 02 03 04 05 06
07 08 09 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30        

Англо-капитализм и теория цивилизации-6

Англо-капитализм и теория цивилизации-6 Локализм, как наиболее базовое, фундаментальное явление, в экономике имеет формулу: «рост доли в системе важнее её охвата». Наиболее очевидные, базовые истины труднее всего понять, а потому прошу читателей напрячься и рассмотреть примеры, разъясняющие и внутреннюю логику, и конечную деструктивность локализма. Вот условный завод (или ферма, или шахта, что угодно). На нём работают, допустим, 40 человек. Эти люди, находясь в системе производственной кооперации, вырабатывают 400 единиц реальной стоимости. Исходя из этого понятно, что средний заработок на заводе будет 10 единиц.

Теперь представим себе ситуация, что завод закрылся, всех выгнали, остались только трое человек. Корпуса они сдали под склады, и получили за это 60 единиц реальной стоимости. Математики могут подсчитать насколько снизилась эффективность использования помещений завода: вырабатывал 400, стал вырабатывать 60!

Но теперь выручка делится не на 40 человек, как раньше, а «соображается на троих». Из чего следует, что средняя зарплата на бывшем заводе выросла в два раза! Ведь было в среднем 10 единиц на человека, а теперь в среднем 20 единиц.

Если локализовывать систему (что на наших глазах много лет делают локалисты, как за бугром, так и у нас) – то возможен рост личной доли участника системы при снижении общей эффективности этой системы. Именно то, о чём мы говорим: когда рост системной доли важнее системного охвата.

Выведенная нами формула «оптимизации» и «сокращающей выгоды» - универсальна. Разумеется, не любое сокращение охвата системы ведёт к росту доли её участников! Иные циклы разорви (как трубопровод Газпрома) – и ничего не останется. Но очевидно и другое: в некоторых случаях определённое сокращение охвата системы оказывается источником долевой прибыли внутри неё. И эти некоторые случаи – не такие уж и редкие!

Локалист не исходит из необходимости сохранения людей, «сбережения народа», как высшего приоритета. В том и заключается его локализм, что его приоритет – личная выгода. А в производственную кооперацию с другими он вступает только тогда, когда это прагматически необходимо, когда без этого не возникнет нужного количества продукта.

Если ситуация меняется, если прежнего количества работников в системе кооперации и обмена уже технологически не нужно – локалист пытается сжимать охват системы, мотивируя это ростом своей доли в ней.

И впервые эту формулу иллюстрирует именно английское национальное хозяйство! Дело в том, что классическое феодальное хозяйствование практически не знало лишних рук, безработицы. При крайне низкой производительности и натуральном хозяйстве оно вбирало в себя, как губка, всех, кого угодно, и добровольно и принудительно, лишь бы заставить работать на феодала. У крепостника количество «душ» - выражение его богатства. Крепостник не мается вопросом – как ему прокормить тысячу душ, и как их кормить, если их станет две тысячи.

Но ситуация меняется, когда хозяйство из натурального превращается в товарное. А раньше всего это случилось в Англии.

Необходимо с самого начала подчеркнуть ту роль, которую в экономическом развитии Англии сыграла шерсть. Она явилась как бы основной хозяйственной артерией новой, товарной Англии. История экономики знает множество т.н. «моно-товаров», вытесняющих все остальные товары из национального производства (т.н. «голландская болезнь»). В Нидерландах, давших имя «голландской болезни» таким товаром на какое-то время (кстати, недолго) стал газ[1]. Рост цен на нефть в середине 70-х и начале 80-х гг. вызвал подобный эффект в Саудовской Аравии, Нигерии, Мексике. В России был монотовар – меха, пушнина. А ближе к нашему времени – хлеб, хлебный вывоз. Гана очень сильно пострадала при падении мировых цен на какао – потому что одно время она ничем, кроме выращивания какао, не занималась. Примеры можно множить, но самый ранний пример моно-товара и «голландской болезни» - это английская шерсть, начиная с глубин средневековья!

Средневековая «Книжка об английской политике» утверждает, что без английской шерсти не могут существовать ни Фландрия, ни Италия. Объясняется это значение английской шерсти ростом суконной промышленности в городах Фландрии и во Флоренции. Английская шерсть была сырьем, на которое опиралась промышленность этих центров.

В связи с ростом вывоза шерсти происходят первые существенные сдвиги в экономике Англии. Конечно, не все экономическое развитие Англии определялось вывозом шерсти, оно определялось рядом достаточно сложных причин, но наличие в Англии этого ценного сырья, которое представляло особо притягательную силу для континентальной промышленности, оказалось решающим для темпов ее развития.

Со второй половины XVI в. - вывоз шерсти начинает заменяться вывозом сукна. В 1564 г. при общей сумме экспорта 1 097 тыс. ф. ст. около 900 тыс. падало на сукно.

В начале XVII в. шерсть и сукно составляли 90% экспорта, достигавшего суммы в 2,5 ман. ф. ст. В связи с этим происходит и изменение в структуре самой внешней торговли. Рост ее отмечается значительными изменениями в организационных формах капитала.

Вся внешняя торговля монополизируется в руках нескольких торговых компаний, организованных на монополистический лад. B XVI в. руководящей компанией была так называемая компания купцов-авантюристов[2]. Компания эта возникла еще во второй половины XV в. Окончательное закрепление за ней ее монополий относится ко времени первых Тюдоров. В 1505 г. она получила от Генриха VIII хартию, расширившую ее самоуправление и узаконившую ее монополистические притязания в области сбыта сукна. Рыночными пунктами компании на континенте служили (до 1485 г.) Брюгге, Антверпен, Гамбург, Штаде, Миддльбург и т. д.

Сфера ее деятельности охватывала северную Францию, Нидерланды, часть северной Германии и часть Дании. По настоянию купцов-авантюристов королевская власть нанесла удар иностранному торговому капиталу. «Стальной Двор», лондонское подворье ганзейских купцов, в 1578 г. был закрыт.

По своей внутренней структуре торговые компании XVI в. делились на два основных разряда: на компанию "привилегированные", на «регулируемые», и на компании акционерные. В привилегированных компаниях их членам предоставлялась свобода индивидуальных действий, сопряженных с индивидуальным риском. К участию в компании "купцов-авантюристов" допускались ученики сыновья членов компании, а также лица, способные уплатить членский взнос в 200 ф. ст.

Право участия в торговых операциях компании регулировалось в зависимости от стажа. Сами члены компаний, купцы, не получали права производства торговых операций в любых, произвольных масштабах. Так, например, пятнадцатилетний стаж позволял члену компании повесить свою долю в вывозе компании до 1000 кусков сукна в год. Право на участие в вывозе называлось «стинт». Этот стинт регулировался в зависимости от стажа и от размеров членского взноса.

Компания купцов-авантюристов насчитывала в 1601 г. около трех с половиной тысяч участников. Так, по крайней мере, определяет число ее членов Уиллер, автор экономического памфлета «Трактат о торговле». Но из этого количества реальных экспортеров было всего 300-400 человек. Остальные были мертвыми душами, людьми, которые числились в составе компании, но участия в вывозе не принимали. Они имели право на определенную долю, на свой стинт, но это право они переуступали, перепродавали основным экспортерам. Таким образом, и внутри компании было много фиктивных купцов, которые цеплялись за свое положение членов компании, потому что могли извлекать из него некоторые доходы. Однако «регулируемые» компании являлись организациями более примитивного характера, чем компании акционерные.

В таких компаниях капитал отдельных участников объединяется для общих предприятий, свобода каждого отдельного акционера ограничена, он выступает не на свой страх и риск, а лишь как пайщик, причем доля его в барышах предприятия обусловливается размером его взноса. Во второй половине XVI в. в Англии торговые компании обоих типов росли как грибы.

+++

В сущности, описываемые процессы, начиная из глубин средневековья, задолго до английской буржуазной революции способствовали становлению сверхприбыльных и сверхлокальных систем. При этом сверхприбыль образовывалась за счёт локализации, сжатия числа участников обмена, а стремление к локализации стимулировала сверхприбыль. Мы говорим о XV-XVII веках в Англии, но базовые формулы локализма не меняются и по наши дни. Например, схема приватизации в ельцинской России (на базе моно-товара, нефти и газа) ничуть не отличается от схемы «огораживаний» средневекового крестьянства в Англии!

Правильно установленная экономическая закономерность не имеет привязки к конкретному времени, она действует во все века. И действует, в основе своей, неизменно. И потому так важно знать отличия локализма от «этики служения» в рамках культа человечности.

Если мы хотим лучше понять, что давным-давно творилось с английской шерстью, нам достаточно припомнить пережитое нашим поколением время «приватизации» и гайдаровской «шокотерапии». А именно: в относительно-однородной массе потребителей (они же производители) формируются шанкры локальной сверхприбыльности. Происходит не просто поляризация (процесс более или менее естественный), а силовое и сознательное расщепление однородной массы на сверхнаделённых и полностью обделённых.

Хозяйство более не натуральное, оно товарное, оно живёт уже не по законам экономики (домостроительства), а по законам хрематистики (финансовой хищности). Ему не нужно больше производить бесчисленное множество разных натуральных благ, от бензина и тканей до редиса и зубных щёток. Ведь есть супер-товар (шерсть, нефть, пушнина, хлеб, какао и т.п.) – и кажется умнее все силы бросить на него. А остальное получить через механизмы товарообмена извне.

Зачем в Англии выращивать хлеб, если во Франции он дешевле (чисто по климату), и труд, затраченный в Англии на шерсть, даст больше хлеба, чем труд, затраченный в Англии на выращивание хлеба?

Всё это хрестоматийно описывал ещё Д.Рикардо, но вот вопрос, который Рикардо перед собой не ставил: а куда девать тех, кто раньше выращивал хлеб? Простой ответ: перевести их на более выгодное производство шерсти (нефти, какао и пр.). Но ведь их там в таком количестве просто не нужно!

Есть технически-необходимый коллектив, и есть технически-избыточный коллектив. Избыточные на производстве люди не добавляют стоимости, а наоборот, съедают её. И вырастает отсюда зловещий, геноцидный вывод: раз без них можно обойтись, то нужно обойтись без них!

Люди, забравшие в свои руки моно-продукт (первыми в истории это сделали английские торговцы шерстью) не хотят принимать в свои ряды «нахлебников». Их обменный цикл замкнулся на весьма узкой локации, внутри которой всем выгодно и всем хорошо. И главный вопрос в том, чтобы оградить эту локацию от посторонних лиц, не пустить в неё тех, кто внутри неё технологически совсем не нужен.

+++

Когда мы говорим о гипер-агрессивности английского, а после англоязычного американского империализма, о его настойчивой и навязчивой воинственности на всех континентах, мы должны понимать, что он возник вовсе не по причине какой-то «особости» английского национального характера. Все народы одинаковы, если их поставить в одинаковые условия, а разными народы становятся от разных условий жизни, выживания.

Англоязычный колониализм, наиболее жестокий из всех форм колониализма (англичане были более других склонны к геноциду туземцев) порождён чудовищной жестокостью «огораживаний», выбрасывающей в никуда миллионы английских «бывших людей», крестьян. Цепляясь за жизнь, миллионы полностью обездоленных бродяг скитались по Англии, воровали и побирались, разбойничали, их ловили, клеймили, запирали на каторге «работных домов», и т.п.

Эта драма английского населения длилась не один век подряд. Английская колонизация планеты – порождена была массовым истреблением англичан на Родине. Цепляясь за жизнь, жертва геноцида садилась на первый попавшийся корабль и плыла, куда глаза глядят. А на новых берегах жертва геноцида сама становилась «лордом геноцида», поступала с туземцами так, как её лорды поступали с ней дома.

Русская обыденность – родиться и жить в общине, опираясь на соседей – англичанам очень рано стала недоступной. Сосед – не помощник, а самый лютый и коварный враг! Нельзя просто жить там, где просто родился – жизнь англичанин обязан был отвоевать в жесточайшей борьбе за существование – и на протяжении многих веков. Чудовищные испытания, выпавшие на долю англичан, сделали тех из них, кто выжил и дал потомство, железными людьми. Очень твёрдыми, хваткими, цепкими и адски жестокими.

Любимое занятие русского общинника – ныть о своей несчастной судьбе, преувеличивать свои страдания – английскому характеру абсолютно чуждо. Любой детский психолог подтвердит вам, что слёзы, нытьё и жалобы у ребёнка неразрывно связаны с ожиданием помощи, адресованы добрым родителям и опекунам. Нет веры в то, что тебе кто-то придёт на помощь – нет и никакого нытья.

Вот характерный диалог детского психолога с ребёнком:

-Я плачу, только когда мама с папой придут домой. А при бабушке не плачу.

-Почему?

-Бесполезно…

Постоянное ожидание помощи делает национальный характер экзальтированным, склонным к истерикам, к повышенной плаксивости, вершиной чего выступают советские люди 80-х, уже неприлично-инфантильные.

Но если человек твёрдо понял, что плач привлекает не добрую маму, а свирепого хищника, который по нытью находит тебя, чтобы сожрать – человек всякое нытьё раз и навсегда прекращает. На его лице застывает, как маска, знаменитая и неизменная англо-американская улыбка. По своей сути, это защитная реакция, предупреждающая хищника: не подходи, я полон сил, я не слаб, я сумею отразить нападение!

История России складывалась так, что в ней невыгодно было казаться сильным. На сильного члена община, по принципу круговой поруки, тут же навешивала дополнительные обязательства. Хвалишься богатством? Так заплати подать за бедного соседа, и, кстати, помоги ему материально!

А потому в России даже цари иной раз обряжались в дерюгу, прикидывались очень бедными (например, перед опасными иностранными послами), а уж о простых людях и говорить нечего! Что, задумаемся, выгодно рассказывать крепостному барину? Покажешь, что слишком хорошо живёшь – барин, глядишь, отберёт что-то…

Разумеется, перед барином или в общине выгодна только одна модель поведения: высокохудожественное изображение крайнего своего оскудения. Всем своим видом показывать, что взять с тебя нечего - так, глядишь, ещё и помогут!

Потому русский человек на уровне инстинкта за много поколений сложился так, что он крайне склонен приуменьшать свои блага. А даже если и показывает их, то всегда с невыгодной стороны, подчёркивая какой-то их изъян, а не достоинства. В России это называется «критическим реализмом», здесь осуждаются хвастовство, бахвальство, но очень ценятся «страдания за народ», которым предавались с упоением, порой, и княжеские, и генеральские отпрыски.

Прямую противоположность этому является становление английского национального характера. Если русский очень стесняется (порой и с корыстной целью) показаться сильным, то англичанин панически боится показаться слабым. Традиционный страх русского – круговая порука при сборе податей (зажиточных общинников заставляли платить за обнищавших). Традиционный страх англичанина – показаться некредитоспособным.

В своё время, чуть разными словами, но всегда по сути одинаково, разные политики Европы высказывали изумление перед русскими в такой фразе: «Россия никогда не является такой слабой, какой она выглядит». Так говорили (не дословно, но близко к тексту) – Талейран, Меттерних, Бисмарк и У.Черчилль. Естественно, об этом же много, подробно говорили Гитлер и его сподвижники. Близка к этому знаменитая фраза Наполеона – «непоправимая ошибка русской кампании – в том, что я её начал».

Почему так много западных политиков приходили к столь похожим обиженным выводам? Потому что русское традиционное нытьё о «неустройстве» любой западный политик воспринимает как провоцирующее поведение жертвы. Западный человек не в состоянии уложить в голове – как могут люди сами направо и налево рассказывать о своей слабости! Ведь это же привлекает хищников!

Если человек или страна на Западе стали ныть о своей судьбе – значит, их положение хуже некуда, приходи и бери голыми руками. И потому русское нытьё кажется западникам особо-коварной хитростью подманивающего, провоцирующего маневра!

+++

Суть национального менталитета свелась к тому, что в России стыдно быть богатым, а в англоязычном пространстве – стыдно быть бедным. Соответственно и чувство вины: в английском мире бедный чувствует не вину общества перед собой, а собственную вину, что оказался в бедственном положении. В России же любимая национальная забава – рассказывать, как все вокруг виноваты, что «довели меня до такого положения». Причём зачастую и в третьем лице: не «меня» (мне-то лично ещё ничего живётся) – но некоего встреченного мною страдальца.

Русское поведение нетипично для зоологии. В рамках биосферы всякое существо делает всё, чтобы казаться больше и сильнее, чем оно есть на самом деле. Для него это вопрос выживания. Вспомните, как кошка добавляет себе роста, распушаясь при опасности, выгибая спину и скрючивая хвост! Притворятся маленьким котёнком для взрослой кошки при контакте с агрессивной средой – верх и предел безумия.

+++

С точки зрения теории цивилизации искажёнными представляются обе крайности поведенческой модели. И та, которая в России была выработана веками общинно-крепостнической среды, и та, которую выковали века рыночной агрессивной жестокости и ледяной беспощадности к конкуренту в английском мире. В дальнейших главах мы разберём, какой должна быть поведенческая модель, перспективная с точки зрения развития человеческой цивилизации, и какие угрозы составляют для перспективного моделирования разные национальные менталитеты, выработанные тысячелетиями того или иного, но всегда горького исторического опыта…

В нормальной экономике деньги являются лишь средством (они так и называются - «денежные средства») для реализации преобразовательных проектов Разума. В хрематистике, напротив, любые проекты Разума рассматриваются как средство извлечения денег. Грубее говоря – чего бы ни строили, строят не для того, чтобы построить. Строят (если вообще строят) – чтобы нажиться лично и персонально. Сам по себе проект преобразования окружающих сред – не нужен хрематисту.

Если он перестал приносить доходы – его бросают, на какой бы стадии готовности он ни находился. Если появляется более доходный проект – все средства переводят из текущего в этот новый. Скажем, мост нужен не как мост, а как средство извлечения денег подрядчиком у заказчика. Любая технология нужна не как технология, а как источник прибыли пользователя.

Хрематисту, играющему с птицефабрикой, вовсе не нужны ни куры, ни яйца, ни средства существования для коллектива работников. Если, к примеру, удалось удачно застраховать птицефабрику – то её сожгут «к едрени матери» - прибыль будет получена, на радость хрематисту, яиц, кур и коллектива не останется.

Хрематист, как паразит общества (цивилизации) занимается не тем, чем нужно, а тем, за что платят. То есть это подрядчик, совершенно безразличный к сущности подряда, внутренне он смеётся над заказчиком, имеющим глупость тратиться «на какие-то проекты». Хрематист абсолютно отчуждён от результатов собственной деятельности, но не в марксистском смысле отчуждения, а в более глубоком. В сущности его цель – обмануть заказчиков, «развести на бабло», и чем больше они обмануты – тем больше доволен собой хрематист.

Любимый инструмент хрематистов – фиктивные блага, то есть игра на обещании неких грядущих «великих» благ, которое изначально лживо. Происходит обмен НИЧТО на НЕЧТО, в котором одна сторона обмен получает живые деньги, а другая сторона – в итоге, мёртвую пустоту.

+++

Нетрудно понять, да и на практике заметить главное практическое, житейское отличие работы экономистов от работы хрематистов. Поскольку экономисты заняты обустройством жизненной среды – год от года их деятельность улучшает жизнь общества. По мере ввода в строй новых элементов инфраструктуры – реальных благ становится в доступе всё больше их больше, возрастает их доступность, и т.п. Очевиден прогресс материальной и духовной сфер социума, успехи науки и образования, культуры и быта.

Если же экономическими процессами управляют хрематисты, то мы видим то, что видим сегодня повсеместно: бурные, не всегда понятные обывателю, с виду разнонаправленные экономические процессы – год от года делают жизнь всё труднее и скуднее. Хрематист живёт «здесь и сейчас», и по сути – он грабит будущее (как и прошлое, утилизируя достижения предыдущих поколений). В итоге всех манипуляций хрематистов отдельно взятые люди обогащаются (и порой запредельно) – но вся инфраструктура ветшает, базовые технологии не только не обновляются, но и деградируют до архаических.

Мы видим (ведь видим же!) научный и культурный регресс, одичание человека, сворачивание образования и воспитания будущих поколений, оскудение как материальной, так и духовной основы жизни общества.

Почему? Да потому что преображением окружающей среды средствами разума никто не «заморачивается», а даже если что-то и преображается – то не с целью налаживания жизни человеческого рода, а с хищнической целью чего-то у него урвать. Урвав – бросить объект, возводившийся с мошеннической целью. И, в конечном счёте – «бежать с деньгами». Это универсальный финал всех хрематистов, чем бы они не занимались вначале.

Разумеется, окружающие среды, которые не обустраиваются, а используются на износ – теряют антропогенные черты, приданные им успехами цивилизации, превращаются во всё менее и менее пригодные для человеческого обитания пространства.

+++

Ухудшение инфраструктуры, опустынивание, ежегодное снижение цивилизационного уровня – главная проблема хрематистики, противопоставившей интересы отдельно взятой особи интересам её рода и вида, ум дельца – коллективному Разуму цивилизации.

Цивилизация не пополняется, а вычерпывается, с лестницы прогресса, ведущей вверх, общество попадает на лестницу регресса, ведущую вниз. То есть: при господстве хремастистики каждое следующее поколении обречено жить хуже предыдущего. Люди пожили всласть, не восполнили то, чем пользовались, потому что лично им так выгоднее, умерли, и с них уже не спросишь. А следующие поколения оказываются уже в варварстве…

Разумеется, английский, и в целом западный мир – не мог пройти мимо этой очевидной и колоссальной проблемы распыления достижений цивилизации безответственными и паразитическими пользователями. Но поскольку в основе английского мира лежит философия номинализма, проблему безответственного пользователя-паразита пытаются решать в рамках номинализма.

Это идея «институализировать» ответственность, создать в самом широком смысле слова «инспекции», на которые возлагается вся ответственность по преодолению безответственности занятых только самими собой граждан. Род людской разделяется как бы на два вида, любимая идея всех английских политэкономов, начиная с Адама Смита и Давида Рикардо: одним всё пофиг, кроме самих себя, а другим почему-то должно быть не пофиг, ибо они – «государственные служащие». Получилось так, что государству, обществу, цивилизации должны служить не все – а только какая-то каста «рыжих». Все люди, как люди, занимаются только собственными прибылями, наплевав на общественные интересы, а эти, «рыжие» - в роли инспекторов отдуваются за всех.

Эта идея «двойного человечества», в которой, по замыслу создателей должны мирно и гармонично уживаться эгоистичные хапуги и благородные рыцари «этики общественного служения» - конечно же, странная, технически неисполнимая и со сути своей – бессмысленная. Нельзя сделать так, чтобы одни занимались экономикой, а другие хрематистикой. Либо все заняты экономикой, либо все – хрематистикой.

А попытка совместить одно с другим – всё равно, что попытка примирить строителей и поджигателей! То есть бессмыслица, приводящая любые дела к нулевому итогу: одни строили, другие сожгли, зачем тогда строить было?

Для того, чтобы обладать какой-то особой, отличающейся от общества, этикой – госслужащий должен быть инопланетянином. Но ведь очевидно же, что будущий госслужащий рождается и растёт в той же самой среде, что и «свободный эгоист» мира чистогана, вовсе не сразу попадает на госслужбу, меняет места работы, и т.п. Превратить сохранение цивилизации в удел особой касты, полностью освободив от «этики служения» широкие массы безответственных подрядчиков – можно только на очень ранней стадии и в очень жёстко-кастовом обществе.

В современном же обществе, где сломаны сословные перегородки, такая позиция невозможна и нелепа. Любой «инспектор» - дитя своей социальной среды, своего общества, превратится из безответственного рвача в ответственного служителя магией назначения на пост – он не может.

При попытке удерживать «свободных» хищников от хищничества силами специально назначенных «инспекторов» неизбежна диффузия «инспекции по делам» и самих дел. С одной стороны, инспектора влезают в долю в хищничестве подведомственных хрематистов. С другой – хрематисты сами пролезают на должности инспекторов. И так - пока, наконец, всё не выродится до чисто-номинальной степени «контроля».

Тогда и начинаются привычные нам разговоры о «снижении административного давления» - ибо в «проверках» уже нет никакого толку, бесчисленные инспекции перерождаются в звено бизнес-посредников.

+++

Перед теорией цивилизации (на практике чаще всего пребывающей, к тому же, в сектантских оболочках[3]) стоит очень сложная задача. А именно: убедить человека отказаться от прямой, очевидной, идущей в руки личной прибыли ради блага незнакомых ему, далёких людей и ради блага ещё не родившихся поколений.

В основе цивилизации лежит храмовая лепта – экономическая суть которой – «отложенная прибыль». Ведь смысл пожертвований на благородное дело общественной пользы не в том, что ты просто теряешь прибыль. Это было бы глупо и бессмысленно – выкинуть рубль в болото, чтобы его никто никогда больше не отыскал!

Смысл в том, что ты отказываешься от текущей и прямой прибыли сегодня – ради каких-то умозрительно-постигаемых благ в более или менее отдалённом будущем. Простейшая форма такого «отложенного блага» - приобретение себе достойного места в загробной жизни через храмовые лепты при этой жизни.

Но любая форма ЦОЖ[4] - построена по тому же принципу. Человек проектирует (планирует) будущее, и чем более он умственно развит, чем дальше шагнуло его абстрактное мышление – тем более далёкое будущее он проектирует. Уже проектные работы требуют финансирования, а уж тем более – строительные работы! А откуда это финансирование взять? Очевидно, что только из настоящего, больше ведь неоткуда! Нам нужны определённые формы будущего, и ради них мы во многом себе отказываем в настоящем.

Если бы мы не думали о будущем – такое поведение показалось бы нам безумием. Но именно так родились земледелие, скотоводство, именно так родились образование, наука, культура и вообще любое приобретение «впрок», которое нельзя использовать немедленно.

В экономическом смысле цивилизация есть отказ от немедленного и непосредственного потребления благ. Когда зерно есть – но его нельзя есть: оно посевное. Когда поросёнок есть – но его нельзя есть, пока он не вырастет в крупного кабана. Когда ты начинаешь исследования, или иные искания – которые тобой и твоей жизнью не будут исчерпаны.

+++

Главная проблема инфраструктурного развития – в том, что его основная прибыль оказывается «отложенной», и, какой бы колоссальной ни была в итоге – достаётся следующим поколениям. И чем масштабнее преображение окружающих сред – тем дальше по времени «откладывается» чистая прибыль с «плана великих работ».

До прихода к власти Тэтчер (предтечи группы Рейгана в США) Запад, по сути, пребывал в состоянии тихой, ползучей капитуляции перед миром социализма. Главным лозунгом был «мы построим у себя то же самое, но лучше, и без насилия». Лидерство русских претило традиционной западной русофобии, они надеялись (как и сейчас многие) на социализацию не путём кровавой революции, а парламентским путём. Был распространён взгляд, что СССР – первая, пробная, а потому громоздкая, корявая и неудачная версия социализма – «а у нас будет изящнее и эффективнее».

Всё это было – равно как и то, что социализм до захвата власти сектой монетаристов в начале 80-х годов ХХ века считался безальтернативным путём цивилизации. По сути, весь запад растворялся в «фабианстве», идее, которую фабианские социалисты выразили поговоркой «тише едешь – дальше будешь». Русские, мол, наломали дров, очень поспешили – а мы всё сделаем аккуратно и чисто. Но что «сделаем»-то?! Социализм…

Понять такую позицию нетрудно: можно сколько угодно критиковать сектантские оболочки ядра цивилизации, но ведь само-то ядро неизменно в течении тысячелетий! Его неизменность базируется на устойчивости человеческих представлений о добре и зле, истине и лжи, культуре и дикости, развитии и упадке. Цивилизация, которая объявит «злом» то, что тысячелетиями называла добром – обречена рухнуть, потому что все её предыдущие стадии окажутся негодными для её нового состояния.

Цивилизованные люди вообще не спорят между собой о целях цивилизации, они спорят только о средствах. Вопрос не в том, куда идти – это и так все знают, а в том, какая дорога туда короче, а какая попросту ложная, уведёт в обратную сторону.

Что такое «благо» все знают – вопрос лишь в том, как его достичь? А вы уверены, что «все знают»?

Кризис христианской цивилизации начался не вчера. Вначале в ней появились социалистические движения, принимающие этику христианства, но отрицающие порождающую эту этику теологию. «Мы будем жить, как Бог велел, хотя Бога нет». Затем появляется фашизм, принимающий теологию цивилизации, но отрицающий вытекающую из этой теологии этику: «Бог есть, но жить будем, как велел дьявол». Мы вступили в эпоху «логомахий» - войны слов, когда языки цивилизационных смыслов враждуют друг с другом по причине неверного перевода и сложностей перевода.

Логомахии привели к тому, что естественные союзники оказались врагами, а естественные противники – слились в противоестественном «союзничестве». Капитализм, например, взял на себя «защиту религии» - совершенно ему не свойственную. Ибо он кристально-очевидно-прозрачный дарвинизм-эволюционизм по сути своей, и вырос из «вольнодумства» своей ранней, обострённо-антицерковной, исповедующей цинизм и нигилизм стадии. Социализм подменил Бога вождями, обожествив людей – потом вожди поумирали, «осиротив паству», что совершенно обескуражило и обезоружило сторонников социализма.

Люди, которые спорят не о сущностях, а о терминах, погрязшие в логомахиях с собственными подобиями, просто говорящими на другом понятийном языке – выродили политику из битвы идей в «конкурс зрительских симпатий».

+++

Кризис христианской цивилизации неизбежно породил соблазн «возвращения к истокам», то есть к зоологическим регуляторам, к мыслительной деятельности в рамках «вторичного одичания». Для зоологии социализм не нужен никакой – ни советский, ни фабианский, ни восточный, ни скандинавский.

Для зоологии социализм (любой) – это извращение, связанное с «опухолью» абстрактного мышления. Или - «патологией» широких обобщений, строго запрещённых номинализмом. То есть жил-был зверь. Потом у него что-то случилось в голове, он заболел – стал странно думать. Он брал уникальные события жизни и зачем-то складывал их в «универсалии», создавал химеры обобщающих типологий. Например, о «человеке вообще», который и я, и не-я, и все – а на самом деле никто.

Как можно обобщить, к примеру, «идею» или «права» антилоп с точки зрения льва? Если он съест всех антилоп – у него не останется пищи, и он умрёт от голода. Но если он не съест ни одной антилопы – он тоже умрёт от голода. Следовательно – антилопы разные: одних кушаешь, а другие пусть бегают.

Как может капиталист принять идею абстрактных «прав человека»? У него самого – одни права. У того, кто на него работает – другие, иначе они бы на него не работали! У него интерес заплатить поменьше, у них – получить побольше! Обобщать права всех людей во что-то единое, сводить уникальности жизни в общие принципы – для капиталиста такое же безумие, как льву думать о единых правах с антилопами.

Хотя английский мир не знал такой яростной антирелигиозной компании, как русский мир в советские годы – вопреки логомахии именно английский мир выступил флагманом ВТОРИЧНОЙ ЗООЛОГИЗАЦИИ ОТНОШЕНИЙ.

Сколько бы коммунисты не корчили из себя безбожников – идеала, вне и помимо апостольской общины они не видели. Они почему-то считали, что это врождённый идеал, «вытекающий из родовой сущности человека», уравняв свои представления о добре и зле с инстинктами дыхания, сердцебиения, получаемыми младенцем при рождении.

Дичайшая идея «родовой сущности» восходит к философу Фейербаху, путанику и компилятору. Вопреки всему массиву исторических данных, и просто опыту здравого смысла, Фейербах выводил представления о зле не из многими веками вдалбливаемых религиозных табу, а из «человеческой природы».

Всякий, кто интеллектуально честен хотя бы сам с собой, понимает, что человек не рождается добродетельным, и отвращение ко злу у него не врождённое. Человек не рождается и «чистой доской», как полагали просветители XVIII века, на которой воспитатель может написать что угодно.

Человек – биологическое существо, в которое «прошиты» зоологические регуляции, зоологические инстинкты, то, что у зверей считается «здравым смыслом» (дают-бери, бьют-беги) – и человеком это существо становится только после весьма интенсивной культурной обработки.

Если же в процессе воспитания человека обнаружатся логические изъяны, смысловые лакуны, противоречия и непоследовательность внушений – то первичная программа зоологического поведения выступит на первый план, сметая потуги культуры сделать человека человеком.

Ведь с одной стороны культура неразрывно связана с культом, что отражено в самом корне слова. С другой культура так же неразрывно связана с культивированием, искусственным возделыванием, удалением сорняков, более жизнеспособных, чем культурные растения.

Потому культуры и не может быть без культа или без культивирования, преображения естественных условий в искусственные.

+++

Естественная (рыночная) регуляция управляет поведением всех видов живых существ на планете. Это очень опасно, тяжело и больно, связано и со взаимным пожиранием, и с регулярными массовыми вымираниями.

Однако – что очень важно! – естественная зоологическая регуляция не требует специальной подготовки. Если в культурной среде может существовать (поддерживая её и не разрушая) только человек, успешно прошедший сложную искусственную обработку, то в зоологической среде, при её всеядности – уместен оказывается любой (в роли хищника или жертвы – другой вопрос).

Можно привести такую аналогию: для управления сложным транспортом требуется много учиться, а для управления простейшим транспортом ничего не нужно: сел и поехал.

Примитивизация человека, кризис систем образования и воспитания, приводят общество не абы куда, а строго, как по стрелке компаса – в рыночное и частнособственническое состояние. Если высшие регуляторы отключить, то низшие регуляторы встают в режим «автопилота», и ведут, куда инстинктам положено вести. В ту жизнь, которая для зверя «нормальная», поскольку единственно ему понятная.

Крайности смыкаются, и человек дичает, раскультуривается как в ситуации крайней нужды, предельной нищеты, так и в ситуации обратной: когда он становится беззаботным и безалаберным благодаря полной обеспеченности. В обоих случаях его «тянет к естеству», всеядно брать, чего дают и бежать, оттуда, где бьют. Сложная мыслительная деятельность для него в обоих состояниях становится затруднительна.

+++

Чем дальше поедет машина – тем меньше в ней топлива от заправки на старте. Чем выше взлетит ракета – тем дальше она от своего космодрома. Чем более грандиозных успехов добивалась христианская цивилизация – тем дальше она оказывалась от своего базового ядра, от тех истоков, с которых начинались её смыслы.

Зачастую развитие инструмента лишает инструмент инструментальности: им так увлекаются, что уже забывают, зачем изначально принялись его создавать. Инструмент из средства превращается в самоцель. Замкнувшись в самоцельности, он становится бессмысленным, и вскоре это видят окружающие. Зачем он?

В условиях цивилизации очевиден «детерминизм всякой деятельности» - обусловленость всякого вида деятельности смежными и сопутствующими видами. Тот, кто делает болт – предполагает, что где-то делают гайку, иначе зачем болт? Тот, кто пишет книги – предполагает, что кто-то развивает навыки чтения – иначе зачем писать?

Кризис цивилизации проявляется в ослаблении и распаде детерминизма человеческой деятельности, в декадансе форм культуры. Деятельность разных видов замыкается сама в себе, вопросы, откуда она и для чего – снимаются. Деятельность перестаёт вписываться в контекст, а отсутствие контекста называют «свободой».

Но ведь если каждый делает, чего хочет – они очевидным образом не делают чего-то сообща! У них нет обеспеченной идеологией коммуникации, делающей каждое частное дело частью общего дела. Если «я делаю, что вздумается», то «мы – не делаем ничего».

+++

Основной закон цивилизации – привести среду в соответствии с человеком. Основой закон эволюционизма, социал-дарвинизма – привести человека (на равных правах со всеми животными) в соответствие со средой.

В этом цивилизация и эволюционизм не просто разнятся, но и диаметрально противоположны, потому что приспособленчество не предполагает преобразований, а преобразования – приспособленчества.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

---------------------------------------------------------------------

[1] Эффект получил своё название от Гронингенского газового месторождения, открытого в 1959 г. на севере Нидерландов. Быстрый рост экспорта газа вследствие освоения месторождения привел к увеличению инфляции и безработицы, падению экспорта продукции обрабатывающей промышленности и темпов роста доходов в 70-х гг.

[2] Понятно, слово авантюрист не имеет в данном случае того значения и того смысла, какое оно приобрело в наше время. Авантюрист - это просто купец, который берет на себя известный риск, купец-предприниматель.

[3] Меткое выражение К. Маркса, писавшего, что прогрессивные идеи и течения ранних эпох истории выступают не сами по себе, а с многочисленными чужеродными примесями, с огромным множеством случайно налипших к их рациональному ядру посторонних вкраплений. Поэтому Маркс разделял идею прогресса, как таковую, и её реально-историческое воплощение в «сектантской оболочке».

[4] ЦОЖ – Цивилизованный Образ Жизни, по аналогии с ЗОЖ.

Александр Леонидов; 8 июня 2021

Подпишитесь на «Экономику и Мы»

Подписка

Поиск по сайту

  • Дети, Крым, счастье, позитив...

    Дети, Крым, счастье, позитив... В нашей жизни очень много грустных новостей. И потому мы часто забываем, что кроме мрачной геополитики есть ещё и просто жизнь. Наши дети выходят в жизнь и занимаются творчеством, создают нехитрые истории о своём взрослении, создавая позитивные эмоции всякого, кто видит: жизнь продолжается! Канал без всякой политики, о замечательных и дружных детишках, об отдыхе в русском Крыму и не только - рекомендуется всем, кто устал от негатива и мечтает отдохнуть душой!

    Читать дальше
  • Геноцид армян: новая глава

    Геноцид армян: новая глава Карабахский конфликт - это одна из глав чёрной книги геноцида армян, которым с XIX века занимаются турки. В их понимании армяне "недобиты", и хотя армяне потеряли большинство своих земель, всё-таки небольшой анклав армян остаётся в турецком море Закавказья. Геноцид армян обрёл второе дыхание в годы "перестройки", в конце 1980-х, когда турки вырезали армян в ряде населённых пунктов, но снова не везде. Военное сопротивление побудило турок прекратить резню.

    Читать дальше
  • ​Самозамкнутость и Традиция

    ​Самозамкнутость и Традиция В детских книжках, которые я очень любил в детстве, поучительные картинки всегда изображали очень кучно и динозавров и электроны атома. В реальной жизни динозавры не смогли бы жить так близко друг от друга, а электрон далёк от ядра атома так же, как булавочная головка на последнем ряду гигантского стадиона была бы далека от теннисного мячика в центре стадиона. Но нарисовать так в книжке нельзя – потому рисуют кучно, сбивая масштабы. Та же беда случается всегда и с историей цивилизации. Оглядывая её ретроспективно, из неё сливают огромные пустоты разреженного протяжения, оставляя близко-близко друг от друга значимые факты духовного развития.

    Читать дальше

Свобода - более сложное и тонкое понятие. Жить свободным не так легко, как в условиях принуждения — Томас МАНН