Кто правду несет, тому всех тяжелей Экономика и Мы Народная экономическая газета. Издается с 1990 года
Октябрь
пн вт ср чт пт сб вс
        01 02 03
04 05 06 07 08 09 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31

Англо-капитализм и теория цивилизации-4

Англо-капитализм и теория цивилизации-4 «Идеология свободы» - кошмар рационалиста. Какое бы положение не выставил Разум – «свободный человек» всегда может ответить на него «не хочу». При этом «не хочу» не требует никаких доказательств, обоснований, как, например, «не могу». Не могу я чего-либо по определённым причинам (как их устранят – смогу), а не хочу я сам по себе, просто так. Привыкший к «свободе» человек не хочет работать, не хочет делиться с нуждающимися, не хочет соблюдать экологические требования, не хочет воевать. И, в конце концов, как показывают общества, растленные западным либерализмом, он попросту размножаться, продолжать род – тоже не хочет. «Свободные» женщины не хотят рожать (трое детей – минимум, необходимый для простого воспроизводства нации!), «свободные» мужчины, погрязшие в смузи и пати, улыбчиво разъясняют вам, что они не хотят содержать и воспитывать детей.

А то, что народ вымрет – «какое мне дело, я свободный человек»!

Экологически-разумное поведение у нас либералы прочно заклеймили «тоталитарной серостью» и «совковой нищетой». Им нравятся одноразовые вещи, одноразовые яркие упаковки, им нравится «свободно» мусорить, вся их экономика – это отношение к ресурсам, как к неисчерпаемым. При капитализме красивая упаковка съедает, в среднем, 40% затраченных ресурсов, значительно повышает стоимость продукта, образует свалки площадью со Швейцарию – но плевать! Зато она помогает маркетингу!

Огромное количество товаров производится впустую, вхолостую, служит человеку очень недолго или вообще ни дня ему не служит – при этом энергию сжигают, недра выгребают, но наплевать: так «свободным» людям удобнее!
Утилизация вторичного сырья, макулатура, многоразовая посуда, многоразовые сумки и авоськи вместо пластиковых пакетов – для западника яркие приметы «советской убогости». Колоссальные расходы на рекламу, паразита экономики – поглощают очень много ресурсов. Сколько леса изведено на рекламные листовки, раздаваемые бесплатно, на рекламные газеты в каждый почтовый ящик – но чаще всего их доносят только до ближайшей мусорной урны!

Общество «великих нехочух» не просто нерационально, оно возводит свою вопиющую иррациональность в «священное право свободного человека». Именно «свободные» подпитывают кровососущее чудовище кредитной системы – потому что одни хотят брать кредиты, а другие ещё больше хотят их давать. Попробуй запретить – и те, и другие завоют об «ущемлении свободы»! Формулы «нам так нравится», «мы так хотим» - ставят под вопрос саму возможность обустроить жизнь основательно и разумно. Так, чтобы в жизни не было грандиозных перекосов, связанных с колоссальным перепроизводством ненужного и катастрофической нехваткой необходимого.

Идеи нормирования – несовместимы с «идеологией свободы». Всякая норма воспринимается в ней как «карточная система», «опять по талонам», «лагерный паёк» и т.п. А как же тогда быть с нормами закона, морали, психиатрической вменяемости? Ведь по вашей логике они тоже – «лагерный паёк», «шаг влево-шаг вправо запрещён»?

Давно уже (и не нами) подмечено, что свобода человеческих желаний, потакание человеческим прихотям – всегда играют на понижение. Как вода всегда течёт вниз, если её не заставляют подниматься вверх, так и предоставленные самим себе человеческие желания постепенно выхолащиваются до грубо-зоологических, примитивных и пещерных.

Чем больше мы заигрываем с идеями «свободы» - тем меньше у нас шанс принудить людей к необходимому, даже когда обратное – смертоносно. Недаром сказано (и тоже не нами) – «бойся своих желаний»!

Современное общество западного типа очень жёстко регулируемо грубой силой, не тратящей время на разъяснения и обоснования, навязывающей себя «непосредственно в ощущениях». Оно несвободно в том же смысле – в каком человек не свободен в диком лесу, хотя формально он там полностью свободен. Его там никто не конвоирует, не ограждает, не навязывает маршрута, и даже никто не смотрит за ним. Как и за медведем…

Но современное общество западного типа, с его силовыми регуляциями в духе «кто выжил – тот и выжил» - совершенно неспособно регулироваться Разумом, стать сознательным и вменяемым, дать себе отчёт в своих действиях на уровне Коллективного Разума.

Чтобы лучше объяснить, почему западная «свобода» несвободна от Силы, но свободна от Разума – приведу житейский пример.

В подворотне на интеллигента напали гопники. Избить, прирезать, ограбить – это целиком в их власти. Но навязать, не прибегая к насилию, одним лишь диалогом, любовь к песням «Сектора Газа» или Моргенштерна – они не могут. Они тренированы бить, но не убеждать. Регулировать ситуацию силой – они могут. Регулировать её разумом – нет.

Пока «свободному» человеку, растлённому либерализмом, что-то навязывают насилием, ему нечего возразить. Бомбардировки Белграда не дадут соврать!

Но если к такому растленному человеку, лишённому самодисциплины и культуры доказательного мышления подойти с добром, с аргументами, увещеваниями, обоснованиями – такой человек начнёт сполна выражать вычурное буйство своего «особого мнения». Убить его легко, а уговорить - практически невозможно. Пока с ним пытаются общаться средствами Разума – он, как «великий нехочуха» - всё отвергает. Когда с ним заговорят дубиной – он не то, что согласится с этим аргументом, но вынужден будет принять, не имея альтернатив.

Если в теории либеральная «свобода» - это уважение каждого к каждому (что в реальности потребовало бы жесточайшей дисциплины в обществе), то на практике либеральная «свобода» - всего лишь отказ от разума, от культуры доказательного спора. Ведь свободный медведь не станет дискутировать со свободным тобой, он, пользуясь свободой, тебя заломает, а там дальше уж и дискутировать не с кем станет.

+++

«Идеология свободы» - враг гарантий и стабильности во всём. Она загружает в общество через «не хочу» нестабильность и непредсказуемость. Если право на «не хочу» священно – то ведь человек может отказаться от необходимых, научно обоснованных действий прямо сегодня. Или – если сегодня согласится – передумать, перехотеть завтра, да и бросить их.

-Вчера я делал, а сегодня мне надоело – и я не хочу…

Поведенческая свобода одного человека – растлевает всех окружающих его людей. Если что-то запрещено или предписано всем – это одно. А если это разрешено соседу – с какой стати и по какой мере справедливости должен я себе это запрещать? Закон хорош лишь тогда, когда он – закон для всех. Выборочные же запреты – относятся к противоположности закона, произволу (хотя в буржуазном обществе они часто оформляются под видом закона[1]).

В русской традиции общественной мысли – никакой человек в идеале не должен стать неудачником. В английской традиции общественной мысли – никакой неудачник в идеале не должен считаться человеком. По большому счёту, в этом не только разница между английскими дарвинистами и русскими космистами, но и ранее: между Православием и англиканством, радикальной его ветвью – пуританизмом.

Хотя изначально все люди одинаковы, думают и чувствуют одинаково, особенности английской истории привели к тому, что борьба с социальными несчастьями принимает форму не ликвидации несчастий, а ликвидации их носителей. Если в русской традиции общество традиционно кается перед своей жертвой (что, будем честны, зачастую растлевает и проституирует жертву), то в английской – жертва обязана каяться перед обществом за свой жалкий и ничтожный уклад.

То, что в русской традиции считается жестокостью и безжалостностью, в дарвинизме определяется как очищение человеческого рода от тупиковых ветвей эволюции, нежизнеспособных, слабых и больных особей[2]. Хотя такой подход традиционно связывают с Ч.Дарвиным – не будем забывать, что Дарвин – плод и воплощение английской традиции мысли[3].

А для неё свойственен решительный и бескомпромиссный перевес свободы человека над правами человека.

Очевидно, что свобода человека и права человека находятся в логическом противоречии, поскольку права – это фиксация определённых положений, а свобода – отсутствие фиксации, полнота выбора.

Поскольку человеку нужны и свобода, и права, они вынуждены сосуществовать с тем или иным перекосом. Права устанавливают обязанности и запреты (табу) – которые ограничивают свободу. Свобода даёт широту выбора поведения, которое делает обязанности делом добровольным, а запреты и табу – снятыми.

Если в обществе много свободы для личности, то в нём плохо с правами человека, а если в нём очень подробно описаны права человека (то, что любому человеку должно быть в обязательном порядке предоставлено) – то в нём плохо с личной свободой. Отсюда, собственно, и вырастает хорошо нам знакомое противоречие между социализмом и капитализмом.

Свободный человек делает, чего хочет, и если ему хочется нарушить права слабого, побеждённого – то в его силе, в самой возможности, заключается его право. Ибо свободный выбирает чего захочет, а не чего положено. Если он выбрал агрессию (а любое рыночное общество переполнено междоусобной агрессией) - у жертвы есть встречная свобода защищаться. Сильный ею может воспользоваться, слабый – нет.

Среди историков нет разногласий относительно того, что именно пуританство с его «предопределением» («снимающем» представления о добре и зле) имело решающее значение для появления демократии и религиозной свободы в англо-американском регионе. По сути, это идеология, в которой гармонично сочетаются фактическое неравенство и формальное равенство людей.

Суть её в формуле: «ты имеешь право на всё, что есть у других, но если ты не получил этого – то сам виноват». В первой части формулы заключён номинализм прав человека, во второй – реализм «права силы» и «захватного права».

Исследователь Великой хартии вольностей профессор Николас Винсент из Великобритании, начертил путь «идеологии свободы» от её зачаточного (что Винсент признаёт) состояния для очень узкого круга лиц в английской «Великой Хартии Вольностей». И далее - через провозглашенную Французской революцией XVIII века Декларацию прав человека и гражданина. А далее он упоминает Всеобщую декларацию прав человека, принятой ООН в 1948 году. Он подчёркивает, что «Хартия впервые провозгласила идею коллегии присяжных, ставшую всеобщим достоянием.

Зафиксированные в Хартии права человека можно обнаружить и в американском Билле о правах, ставшем частью конституции США. Великая хартия вольностей была первым правовым документом, в котором эти идеи доминировали».

Далее профессор полемически подчёркивает, отстаивая свой «западно-центричный» взгляд: «На Западе вы можете встретиться с мнением, что в России никогда не было независимых правовых институтов, что там так и не возникло развитое правовое сознание. Верховенство закона – приоритетная задача любого народа, озабоченного построением справедливого общества. И мне представляется, что эта задача так и не стала существенной для нынешнего российского политического режима. Конечно, после тысячи лет авторитарного и тоталитарного правления трудно перейти на другую политическую систему».

Русский комментатор Винсента подхватывает:

- Одна из статей Великой хартии могла бы быть очень важной еще недавно и для России. В ней говорится, что любой свободный человек в Англии имеет право покидать страну и возвращаться в нее по своему усмотрению. Россияне получили это право лишь после падения коммунизма и железного занавеса...

Профессор Винсент отвечает:

Очень интересное замечание, о котором я никогда не задумывался. Действительно, мы на Западе воспринимаем свободу передвижения как неотъемлемую часть прав человека, дарованную нам с давних времен. Эта статья появилась в Хартии, поскольку в начале XIII века это право еще не было гарантировано всем подданным королевства…

Почему бродяжничество, кочевничество и социально-опасные шатания с места на место являют собой «неотъемлемую часть прав человека», если общепринято (в том числе и у английских историков) считать оседлый образ жизни цивилизационно-выше кочевого? Почему как идеал «прав» навязывается не человек, надёжно сидящий в надёжной крепости («мой дом-моя крепость», английская поговорка!), а цыганская кибитка?

Ответ на этот вопрос – если отойти от англо-центричной экзальтации западников – в том, что свобода в традиции английской мысли всегда ценилась выше, чем реальные права и гарантии. Отсюда и вытекают всякие нелепости, вроде теории «новых кочевников» от идеологов глобализма (таких, как Ж. Аттали).

Трезвый же человек понимает, что массовое бродяжничество затрудняет борьбу с криминалом, с аморальностью, затрудняет обустройство быта людей, окружающей среды (которую бродяга воспринимает, как временную). Но на какие жертвы не пойдёт англофицированный мыслитель ради «идеалов свободы личности»!

Английская традиция мысли, очень навязчивая и назойливая (что отражает общий дух рыночной агрессивности) настолько активно вбивается в головы, настолько обросла махровой идеализацией, бьютификацией, что это затрудняет изучение не только негативных, но даже и позитивных её сторон.

Ибо если всё сверкает совершенством, как Солнце, то присматриваться не к чему, да и глаза спалишь!

В реальной жизни английская традиция мысли – это очень сильное, но и очень спорное течение, имеющее как колоссальные достоинства, так и роковые изъяны, ныне ставшие угрозой человеческой цивилизации «номер 1».

Разумеется, всё, что сделано английской мыслью (даже и плохого) – не возникло на пустом месте, без оснований, беспочвенно. И очень примитивно было бы рассматривать могущественную «английскую идею» всего лишь как плод коварного заговора кучки богатых злоумышленников!

Например, стремление к свободе личности – неотъемлемо в человеческой природе, и опасно не само по себе, а лишь тогда, когда перестаёт контролироваться Разумом, теряет рациональную самооценку. В чудовищной азиатской деспотии, на корню выжигающей всякий робкий росток свободы личности – ничего хорошего нет.

Но является ли английский путь выходом из деспотии – или же он обманное круговое движение, в итоге ведущее к деспотии ничуть не лучше азиатских? Практика – критерий истины, и именно практика, именно сегодня, показывает нам, что английская традиция мысли в силу её внутренних пороков и отклонений, не сумела обеспечить подлинной, устойчивой свободы личности.

Мы берём патентованные англоязычные рецепты «свободы», строим общество строго по ним, но в итоге получаем… фашизм. Разумеется, фашизм не был сознательной целью английских просветителей и эмансипаторов, он – продукт неразвитой в английской традиции диалектики мышления.

Диалектика учит нас, что крайности смыкаются, и что истинным состоянием положительного явления может быть только его среднее состояние. Если мы не очень рабы – то мы и не очень свободны. Если же мы методом «захватного права» (инструмента, которым строится частная собственность) возьмём себе максимум свободы, то в итоге окажемся в… рабовладельческом обществе! Фашизм не только террористическая диктатура, но ещё и полнота свободы его верхушки, снявшей с себя все и всяческие ограничения в поведении и практике.

Конфликт между свободой личности и правами человека – по сути своей, непреодолим, и всякий перекос в ту или другую сторону – либо ликвидирует всякую свободу человека, либо сотрёт все его права (кроме номинальных, декларативных, демагогических). Например, свобода для женщины делать аборты – это отказ в праве на жизнь убитым детям. Напомню, что право на жизнь – базовое, изначальное в правах человека, без него все остальные права недействительны и никчёмны.

Есть право на жизнь – запрещены аборты. Разрешены аборты – нет права на жизнь. И так во всём остальном.

Всякое общество обречено искать баланс между свободами и правами людей. Общество, в котором есть только свободы – это животный мир (да и то с оговорками), а общество, в котором только права – это мир роботов.

Хотя английская традиция мысли сама про себя утверждает, что нашла оптимальное сочетание прав и свобод (сам себя не похвалишь – весь день оплёванный ходишь) – она его, очевидным образом (практика – критерий истины) не нашла.

В силу очень многих причин (как уважительных, так и не очень) английская традиция допустила очень много перекосов и дисбалансов, создав в итоге привлекательный, не лишённый обаяния, достойный изучения, но цивилизационно-бесперспективный образ жизни.

«Английский мир» не имеет будущего не потому, что он обречён проиграть другим мирам. Напротив, шансы на силовую победу, преобладание у английской традиции очень велики, а в 90-е казались бесспорными.

Но победа над другими и цивилизационная перспектива - разные вещи. Можно победить всех – и потом задохнуться, захлебнуться в собственном самораскрытии, что и происходит с англоязычным миром. Причин тому много, но главная, на мой взгляд – обратный приоритет английского рационализма.

В классическом рационализме приоритет следует от меньшего к большему. Так, например, коллектив важнее отдельного человека (семеро одного не ждут), общественное важнее личного, государственное – частного, страна важнее гражданина, а человечество в целом – важнее страны. То, что в больше, важнее того, что меньше.

Английская мысль, безусловно, очень развитая и глубокая – перевернула эту иерархию с ног на голову, и потому вместо того, чтобы раскрываться в бесконечность – упирается в ноль.

Если мы будем двигаться по спирали от центра спирали – то с каждым шагом будем выходить на всё более и более широкий круг. Но если мы по спирали пойдём в обратную сторону, к центру, то будем попадать во всё более и более тесный коридор, пока не упрёмся в нулевую точку.

При всей внешней привлекательности для человека, английские идеи превосходства личности над государством, частного над коллективным, сиюминутного над долгосрочным, текущего над будущим – очень опасны для цивилизации. Это и есть движение по спирали в точку ноля.

Рассуждая о путях становления английского мира (прежде всего, мира английских идей, а не государств) профессор Николас Винсент апологетически восклицает:

«Можно сказать, что существует два типа демократий. Один, который обычно называют англосаксонским, основан на принципе самоуправления общин и государства как некой суммы набора самоуправляющихся общин. Иными словами, каждый гражданин или подданный такого государства, прежде всего, является членом своей общины, своего города, своей деревни, а уже в следующую очередь эта община является составной частью государства.

Индивидуальные права и свободы каждого отдельного человека значительно важнее, чем интересы королевства или государства. Это англосаксонский принцип. В нем есть плюсы, есть и минусы. Тем не менее, в западном мире это был первый и сейчас наиболее могущественный тип демократии.

Очень важный пункт, касающийся неприкосновенности жилища и личности, был подтвержден уже во второй половине XVII века в Англии. Это знаменитый Хабеас корпус акт. Затем эти английские принципы перекочевали в английские же колонии. А потом – вместе с теорией и практикой древнегреческих полисов, то есть древнегреческой демократии, легли в основу американского типа демократии, которая на сегодняшний день является наиболее могущественной в мире. Любопытно, что в какой-то степени англосаксонский тип демократии прижился отчасти в Германии».

Если отбросить восторженность и непонимание диалектики (в которой всякое достоинство есть продолжение недостатка) – то профессор сказал то же самое, что и мы: обратный приоритет английского рационализма. Главное и первостепенное – не то, что больше и дольше. А то, что меньше и короче.

Может быть, человеку, как биологической особи, очень нравится жить, думая, что всё мироздание создано как расходный материал для комфорта его задницы. Но цивилизация с людьми, настроенными таким образом, выжить не может!

Она упрётся в очень конкретные вещи: в нежелание учиться (скучно), в нежелание работать(трудно), в нежелание рожать(больно) и т.п. Вместо человека-созидателя, творца и космического конструктора она в итоге придёт к малограмотному вымирающему рабовладельцу. К человеку, который скучал учиться, искал, на кого свалить необходимый труд[4] и не удосуживается обзавестись потомством. Гляньте на современный Запад, разве не это самое вы там видите?!

+++

Понимание этого возвращает нас к главному вопросу: об энтропии. Преодоление энтропии в замкнутом пространстве – задача тяжёлая, сложная, несовместимая со свободой, и даже, прямо скажем, неприятная. Приведу пример, просто омерзительный: космонавтам в полёте мочу очищают, превращая её обратно в питьевую воду! Это гадко, но другого выхода нет: корабль в космосе маленький, замкнутый, много воды с собой не возьмёшь, поэтому приходится, извините за выражение, пить то, чем перед этим помочились… К вопросу о сложности: вы думаете, сделать системы очистки мочи такого уровня – легко? К вопросу о свободе: вы думаете, космонавты эту переработанную, вторичную воду пьют с удовольствием и радостью?

Безусловно, любой человек (и не только англичанин) имея выбор (то есть поведенческую свободу) – предпочёл бы пить из горного родника, а свою мочу сливать на сторону, туда, откуда она к нему никогда не вернётся (или, по крайней мере, он так думает, что не вернётся). И так, чтобы она не огорчала ни своим видом, ни своим запахом.

В данном омерзительном примере моча – есть энтропия утоления жажды, и мы видим два пути избавления от энтропии питья: преодолевать её в замкнутой системе, очищая и восстанавливая воду, либо же сливать на сторону. Третий путь – попросту жить в луже мочи – мы не рассматриваем.

Но всякая экономическая деятельность тоже вырабатывает энтропию, и чем она активнее – тем больше антиэнергии антипродукта. И вот, друзья мои, открытие (не для меня, но для кого-нибудь, может быть, сенсация):

Все отрицательные стороны советского образа жизни связаны с тем, что советское общество являло собой попытку внутрисистемного преодоления хозяйственной энтропии. Начиная от всех этих памятных советских «экофрендли» по сдаче макулатуры, металлолома, стеклотары, отказа от ярких одноразовых упаковок и одноразовых вещей – и заканчивая запретом на эксплуатацию человека человеком.

Коммунисты представляли отсутствие угнетения как однозначное и беспорочное благо: никто ни на кого проблемы не перекладывает. Так ситуация представлялась снизу, со стороны бывших угнетённых. Они испытали облегчение при удалении угнетения. Но все, кто рассчитывали использовать угнетение в свою пользу (скидывая энтропию из своей жизни в чужую) – ощутили не снижение, а возрастание нагрузки из бытовых неудобств.

Если угнетения нет – тот, кто раньше работал за двоих, работает теперь за одного. Но тот, кто раньше совсем не работал – теперь работает наравне с другими. А понравится ли это ему? Вопрос риторический!

Бороться с энтропией внутри системы – очень тяжело. Обустройство жизни улучшается медленно – ибо нет внешних лимитрофов, катализатора в виде грабежа периферии. Проблемы, приходясь поровну на всех – одинаково всем тяжки. Свободолюбие в такой системе требует уже не равенства, а рабовладения!

-Я свободный человек, и не хочу сам стирать свои вонючие носки! Пусть мне их раб постирает! Что? Не хочет?! Так он, гад, на мою свободу покушается?! Ну, так я его в бараний рог, я его заставлю…

Собственно говоря, все угнетательские общества в истории именно так и формировались. При этом свобода личности была если не единственной, то очень важной компонентой в становлении рабовладения.

Запрет на угнетение человека человеком – очень правильный с точки зрения прав человека. Законность – есть стандартизация человека, через обобщение идеи человека она создаёт стандартные права: что одному, то и другому. «Не желай другому того, чего себе не хочешь».

Свобода же напротив, уникальность выбора, и через это множественность, чуждая любым стандартам. Если в мире прав всем одно и тоже, то в мире свободы – каждый выбирает своё. Один трусоват, и предпочитает быть рабом – лишь бы не убили. Другой – отчаянный смельчак, он предпочтёт быть убитым, нежели рабом. Часть из таких смельчаков погибнет, а другая часть – станет рабовладельцами.

В мире свободы нет той силы, которая привела бы людей к единому знаменателю, уравняла бы их, вопреки всей их очевидной разнице. Если объявить свободу для всех – она будет только у самых сильных, хищных и агрессивных. Если же поставить цель добиться свободы именно для всех – то для этого сперва придётся у всех отнять свободу. Диалектика!

Как оградить слабого от порабощения? Только запретив сильному его порабощать. А что будет со свободой сильного в таком случае? А ничего, не будет ему никакой свободы… Его поставят в строй на общих основаниях, и дадут ему задание, наравне со всеми.

+++

По сравнению с внутренней переработкой энтропии жизнедеятельности способ её слива во внешнюю среду (по принципу «все помои в канализацию») представляется лёгким, быстрым и приятным. Это создаёт систему англоязычной демократии (либерально-рыночное «открытое общество»), в которой существуют продуманные, хорошо организованные системы слива энтропии. И, вместе с тем, крепнущая зависимость от клоак, в которые ведётся слив. Неотделимость от клоаки, и неизбежность удержания клоаки в состоянии клоаки.

Если клоака возмутится, что в неё сливают всё дерьмо – как токсичные отходы, так и издержки общественных отношений, если клоака захочет перестать играть роль клоаки – то ею займутся колонизаторы с карательными экспедициями.

Современному капитализму нужна говённая периферия – но не потому, что он беспричинно-жесток и ему делать больше нечего, кроме как людям жизнь ломать. Современный капитализм англо-типа так устроен, что ему некуда девать собственную энтропию внутри себя. Если он перестанет сливать энтропию (к чему его постоянно призывают его же собственные гуманисты) – он задохнётся в издержках своей «свободы» общественных отношений.

Переложить на других то, чего не хочется делать самому – можно или грубым насилием, или оплатой. Оплата, конечно, лучше – но откуда её взять, да ещё в таком количестве, чтобы другие люди занимались твоим дерьмом? Это требует финансовых потоков, одним обеспечивающих избыток денег, а другим – их крайний недостаток.

Если бы мир пошёл православным и советским путём, то мы научились бы (может, не сразу, с нескольких попыток) – перерабатывать свои проблемы внутри себя и в своей среде. Но вместо этого мир научился «свободе» - то есть страсти сливать свои проблемы на чужие головы, и въезжать в рай на чужих горбах.

Что происходит с пустой пивной бутылкой сегодня? Богатый человек не сдаёт её, а выбрасывает. Её подбирает бомж, и несёт сдавать. То есть человек попользовался бутылкой, а проблемы её утилизации свалил на чужие плечи – пользуясь чужой нуждой и бедствиями. Естественно, это выглядит красивее и удобнее: чем самому бутылки в авоське таскать – кинул бомжу, он отнесёт. Психология всадника, ощущение господина по жизни!

Но если мы посмотрим без эмоций, научно – то это пример слива энтропии. С точки зрения диалектики всякий продукт уравновешен антипродуктом, например еда – трудом. Если отсечь продукт от антипродукта, продукт взять себе, антипродукт скинуть другому, то исчезает спутанность. У тебя - только приятные продукты. У другого – только неприятные антипродукты. Разве не прелесть?!

Совершенно очевидно, что если одним людям совсем не строить никаких домов – то сил, средств и стройматериалов для домов других людей станет больше. Сами посудите: две квартиры по 50 метров квадратных, или одна по 100 – технически ведь равновесны! Соответственно, и дома других людей станут комфортнее, красивее, привлекательнее. А обеспечит это чужая бездомность.

Правда, придётся говорить о бесправии бездомных людей – но что поделаешь? Такова «плата за свободу». Свобода одним, а платить за неё другим. Это разделение блага и оплаты блага – и лежит в основе сброса энтропии (мусора жизни) во внешнюю среду.

Если начать бесправных снабжать правами – то свободным придётся за это платить. А свободные не хотят платить за других какими-то собственными неудобствами и стеснениями. И потому свободные находят, как им кажется, выход: ввести полноту прав номинально. Мол, они у всех есть – а кто ими не воспользовался, тот или сам дурак, или сам так захотел.

+++

Свобода – кошмар рационалиста ещё и потому, что рационалист стремится называть вещи своими именами. А свободный человек – хочет все вещи называть не их собственными именами, а выгодными ему именами. Свободный человек отказывается говорить по существу, тоталитарность науки кажется ему угрозой его свободе.

-Какие же это рабы? – говорит про рабов их свободный владелец – Это моя семья! Это мои партнёры! Они все меня любят, и я люблю их! Ну-ка, ребята улыбнитесь, и спойте песню – как вы меня любите!

И споют: им куда деваться?

Свобода – это ещё и называть ежа ужом, ужа оленем, и т.п. По воле свободного человека, а не в рамках тоталитаризма научных определений. Именно поэтому номинализм, враг реализма – так важен в английской традиции мысли. Надо отметить, что номинализм (произвольное назывательство) вообще неизбежен повсюду, где слабо с диалектикой. Там всегда на героя и злодея вешают таблички, чтобы их случайно не перепутали, глядя на их поведение.

Вот видите, написано, «герой» - значит, он герой, чего бы ни делал. А вон тот с надписью «злодей» - если он что-то доброе делает, то это он притворяется…

Английская традиция мысли говорит про себя, что она лишена конфликта, но не потому, что она лишена конфликта, а потому, что она занимается самоотрицанием своих внутренних противоречий. С точки зрения номинальной она всё уже со всем согласовала, всё уже притёрла и примирила, институализировала. Устами герцога Веллингтона Англия объявила о «конце истории» в XIX веке. Уже тогда Веллингтон сказал, что лучше существующей системы ничего уже придумать нельзя, и её менять – только портить. Устами Ф. Фукуямы Запад повторил мысль о «конце истории» в ХХ веке. И с той же мотивацией: либеральная демократия совершенна, в ней ничего уже изменить в лучшую сторону невозможно.

История, однако же, не закончилась ни с Веллингтоном, ни с Фукуямой. В обоих случаях это был не конец истории, а конец исканий англоязычной мысли, её самоликвидация – в восторге от достигнутого.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

------------------------------------------------------------------------

[1] Чаще всего по принципу «одним всё, другим ничего». Когда даже самый упорный и тяжёлый труд не дают и близко подойти к уровню жизни привилегированного бездельника, и т.п.

[2] Вот как «с натуры» описывает интеллигентские беседы об английской и русской традициях Максим Горький:

«Однажды Варавка вдруг рассердился, хлопнул тяжелой ладонью по крышке рояля и проговорил, точно дьякон:

– Чепуха! Всякое разумное действие человека неизбежно будет насилием над ближними или над самим собой… – Наивничает граф, Дарвина не читал…

– Дарвин – дьявол, – громко сказала его жена… - Он внушил, что закон жизни – зло.

– Довольно, Анна, – ворчал доктор, а отец начал спорить с учителем о какой-то гипотезе, о Мальтусе…»

[3] Например, английские пуритане были строгими кальвинистами в своем учении, которые, помимо четырех «соло» Реформации, также придерживались определенных кальвинистских учений. Они считали людей полностью отвергнутыми природой, верили, что только те, кто были избраны Богом, будут спасены (учение о предопределении). Но если действие предопределены заранее (вне свободы воли) - они не могут делиться на добрые и злые! Победитель, уничтожая побеждённых, не злодействует – он выполняет божье предопределение (что сказалось в отношении лордов к крестьянам, а беглых бывших крестьян – к индейцам Америки).

[4] В современном английском обществе труд, который когда-то был для пуритан священным долгом – стал восприниматься как удел неудачников. По этому поводу создана уже огромная субкультура, основной лейтмотив которой – «счастливые не трудятся, трудящиеся – не счастливы».

Александр Леонидов; 1 июня 2021

Подпишитесь на «Экономику и Мы»

Подписка

Поиск по сайту

  • Литературные новинки - "старинки": "Певчий Кенарь"

    Литературные новинки - "старинки": "Певчий Кенарь" А вот вам экзотики, дорогой читатель! Наверняка знакомый вам разносторонний автор А. Леонидов (Филиппов) опубликовал в столице свою повесть "Певчий Кенарь". Повесть 1990-го года, она как бы от начала этого автора, на любителя: посмотреть, чем он начинал и с чего начинался как автор и публицист. "Мне кажется, что повесть не так проста" - пишет один из комментаторов - "как кажется на первый взгляд - с её линейным, бытовым почти лишённым приключений сюжетом. Существует символический план, который всё больше приоткрывается ближе к концу: порезать вены на гулянке, о банкетный стакан - согласитесь, совсем не то же самое, что в ванной...

    Читать дальше
  • Литературные новинки: "Числа" А. Леонидова

    Литературные новинки: "Числа" А. Леонидова Тому, кто уже знаком с творчеством нашего автора, будет небезынтересно прочитать его новое произведение - драматичное по сюжету, и философское по сути. Жанр его автор определил как "сентиментальный вестерн". Недавно книга выпущена в издательстве "День Литературы" в Москве. В книге мы встречаем прежнего Леонидова - человека, обеспокоенного судьбой цивилизации и человеческого Разума, но, вместе с тем, представляется, что автор "растёт", он говорит всё более ёмко и весомо, сочетает прошлые творческие успехи с совершенно новыми направлениями. "Вестернов" Леонидов доселе не писал, а суть эксперимента - посмотреть на русскую трагедию XXI века с неожиданной стороны, издалека, сопоставляя с заокеанскими реалиями. Книга получилась сложной, "просветительской", но, на наш взгляд - интересной для широкого круга читателей. Думающий человек не может не задаваться теми вопросами, которые, в меру своих сил, наш постоянный автор решает в своих "Числах"...

    Читать дальше
  • Дети, Крым, счастье, позитив...

    Дети, Крым, счастье, позитив... В нашей жизни очень много грустных новостей. И потому мы часто забываем, что кроме мрачной геополитики есть ещё и просто жизнь. Наши дети выходят в жизнь и занимаются творчеством, создают нехитрые истории о своём взрослении, создавая позитивные эмоции всякого, кто видит: жизнь продолжается! Канал без всякой политики, о замечательных и дружных детишках, об отдыхе в русском Крыму и не только - рекомендуется всем, кто устал от негатива и мечтает отдохнуть душой!

    Читать дальше

Свобода - более сложное и тонкое понятие. Жить свободным не так легко, как в условиях принуждения — Томас МАНН