Кто правду несет, тому всех тяжелей Экономика и Мы Народная экономическая газета. Издается с 1990 года
Актуальные курсы валют
  • Курс доллара USD: 58,4296 руб.
  • Курс евро EUR: 68,0822 руб.
  • Курс фунта GBP: 76,2039 руб.
Август
пн вт ср чт пт сб вс
      01 02 03 04
05 06 07 08 09 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31  

ХИМЕРЫ У ВХОДА В БАНК...

ОТКУДА БЕРЁМ ДЕНЬГИ МЫ - И ГОСУДАРСТВО.

ХИМЕРЫ У ВХОДА В БАНК... ​Вначале пользование было отчуждено от владения. Первобытный человек не запоминал, в каком месте копьём пронзил оленя; в этом не было смысла, в другой раз он подбивал оленя уже в другом месте. Первобытный человек не запоминал, где выкопал съедобный корешок или растер пальцами вкусный злак; в этом тоже не было смысла, в другой раз он находил корешки и злаки уже совсем в другом месте.

Так возникает пользовательская экономика, лишенная представлений о долговременной собственности. При этом свирепые первобытные люди отнюдь не лишены представлений о собственности вообще. Таких представлений не лишены и высшие животные. 

Пока человек пользуется нужным ему предметом – предмет ему принадлежит в самом современном смысле слова «собственность». Но затем человек отбрасывал ставший ненужным предмет – и собственность исчезала.

Очень важен вопрос о собственности неоспоримой и вырастающей из неё оспоримой собственности. Вначале была (первична) неоспоримая собственность, свойственная изобилию ресурсов и кажущейся бесконечности мира.

Порядок появления такой собственности был (и кое-где остаётся) не разрешительным, а заявительным. Например, и сегодня староверы ставят избу в глухой тайге, «убегая от мира» - не в разрешительном, а в заявительном порядке.

Иначе говоря – нашли пригодный участок, расчистили его своими силами и без всяких разрешительных документов возвели там все потребные строения. Эта собственность – именно потому, что она в безоглядной глухой тайге – неоспорима, т.е. не требует подтверждающих права документов. «Я первым поднял камень – значит, он мой». «Я выстроил дом здесь – значит, место здесь моё» и т.п.

Интересен монгольский обычай «уурги»: монгол втыкает в землю степи укрюк (монг. уурга) — шест с петлёй на конце, используемый для отлова лошадей из табуна. Шест в таком положении традиционно сигнализирует, что вся степь, откуда его видно, принадлежит данному монголу, и он просит других не беспокоить вторжениями. Это и есть первобытный, яркий пример как безусловной, так и пользовательской собственности, лежащих в начале экономической истории человечества.

Степь большая, места в ней всем хватит. Я (говорит монгол) – застолбил пространство степи в зоне видимости уурги. Я владею этим пространством, во-первых, в заявительном порядке, ни у кого не испрашивая разрешений, а, во-вторых, я владею им до тех пор, пока оно мне нужно. Снятие укрюка означает сворачивание прав собственности на землю со стороны данного монгола. Другой монгол в другое время может поставить тут свою уургу, и т.п.

Интересно отметить, что от укрюка временной собственности произошло имя старой столицы Монголии (г.Урга) – ханской ставки. Там изначально стоял ханский укрюк, причем так долго, что вокруг успел вырасти город (нынешний Улан-Батор).

Неоспоримая собственность первобытных эпох – ближе всего к понятию «священная частная собственность» современных либералов.

Даже по корнесловице видно: неоспоримое не оспаривается, ибо признается священным, а священное – не оспаривается, потому что признается неоспоримым.

Отсюда возникает неприятная для рыночников-либералов тенденция: в процессе исторического развития собственность становится всё более и более оспоримой, а потому всё менее и менее священной, и это кончается практически полным исчезновением частной собственности в технологически развитом обществе. Неспроста средневековый город именовался «коммуной» в противостоянии с частнособственнической, архаичной и отсталой деревней.

Если степи много и в ней всем хватает места для установки уурги, то в городе тесно, и в нем не всем хватает места поставить дом. Люди начинают оспаривать друг у друга право поставить дом, идут стычки, конфликты, которые разрешаются в рамках общего признания некоей господствующей группы, присваивающей себе монополию решать – кому можно строить дом, а кому нельзя.

В этой ситуации говорить о частной собственности (тем более священной и неприкосновенной) нелепо, ибо и правящая группа имеет ГРУППОВУЮ собственность, и получающие у неё разрешения люди пользуются вещами только до отзыва разрешения правящей группы.

Возникающий иерархический строй УЖЕ покончил с частной собственностью, и говорить о ней УЖЕ нет смысла. Речь идет совсем о другом: чтобы устранить или хотя бы снизить произвол и самодурство правящей группы при распределении пользовательских прав.

Не стоит думать, будто «правые», сторонники т.н. «буржуазии» отстаивают частную собственность; они отстаивают права и возможности произвола правящих персоналий. Всякая собственность в нашем мире изначально носит ЗАХВАТНЫЙ характер, а захватный характер по определению не может быть легитимным.

Покупаемые и продаваемые участки земли были когда-то и у кого-то силой захвачены, как и деньги, уплачиваемые за них. Люди, имеющие большие деньги – встроены в правящий персонал, они имеют социальные льготы и привилегии, преференции. 

Как только они потеряют эти преференции – они и деньги потеряют тоже.

Сами по себе деньги являются только тенью и отражением власти и насилия, и как тень, как отражение – не могут существовать без объекта, отбрасывающего их. При этом наивно думать, что процесс экспроприации (раскулачивания) был завершен на стадии формирования общества. Нет, он носит постоянный характер в любом обществе, где теряющие принадлежность к властной группировке теряют (сразу или постепенно) – деньги, собственность, влияние и т.п. 

При всей болтовне о «священности частной собственности» объем силовых конфискаций (через банки, решения суда и т.п.) в США с 1990 года вырос в 10 раз, даже с учетом весьма подешевевшего доллара, которым измеряется объем конфискаций. Священна собственность только у тех, за кого есть кому «врубиться». У тех же, кто не в силах защитить свою собственность – она просто перестает быть, причем в США и Европе быстрее, чем в России.

Противится этому процессу бессмысленно. Деловая жизнь не может замереть, оставив «каждого при своём» - всегда одни (захватчики) напирают, другие (жертвы) – отступают, сдают пространства, а законы лишь задним числом оформляют без них сложившуюся ситуацию с собственностью. Всякая собственность, которая оспорима – может быть оспорена (в том же суде, который, как вы понимаете, всегда принадлежит какой-то группировке).

А то, что может быть оспорено – может быть и изъято. Судья, который не ангел, конечно, а обычный карьерный служака из плоти и крови, намертво завязанный с реальной властью – стукнет молоточком, и владелец любой собственности окажется ВДРУГ "её захватчиком", если не найдет высоких покровителей…

Отсюда правило: не столько бумаги, сколько наличие высоких покровителей и благосклонность власти обеспечивают ту самую собственность, которую объявляют «священной и неприкосновенной». 

И при этом только и делают, что перекраивают эти «священные ризы» капитализма!

Но не нужно этого пугаться – вернуться ко временам таёжных изб и территории уурги всё равно невозможно, и мы с читателем прекрасно это понимаем. 

Собственность тотально перестала быть неоспоримой – значит, она перестала быть устойчивой и стабильной. Она завязалась на силовое обеспечение, она зависима от общества (решающего – терпеть её или не терпеть) – по-другому в мире ограниченных ресурсов и быть не может.

Главная проблема – самодержавие правящей группы, часто вырождающееся в низменную и гнусную тиранию владеющих коллективно-нераздельно нацией персоналий.

***

Скажут: зачем ты так долго говоришь об очевидных вещах, и когда ты заговоришь об обещанной теме денег и финансового оборота? Поясню: не понимая генезиса собственности, нельзя ничего понять и в закономерностях оборота денег. И природы денег тоже понять нельзя.

Когда Маркс громоздил в теории нелепицы рабовладельческих и капиталистических формаций – они были безмерно просты и потому милы познанию «вьюнош», единственно – к объективной реальности не имели никакого отношения. 

Скажем, рабовладелец владеет рабами; ну и что? Думаете, вы этим объяснили «уклад общества»?! Рабов сто или даже тысяча, а рабовладелец один. Они дали ему по башке мотыгой – и нет никакого рабовладения…

Что? Придёт карательный отряд из столицы? Ну тогда так и говорить – рабами владеет не рабовладелец, а столица, высылающая карательные отряды. 

Это совершенно другая политэкономическая реальность, чем нарисованная в картинке «рабы и рабовладелец». Из частного собственника рабовладелец здесь превращается в должностное охраняемое лицо. 

И это либо прямо записано в законах (русский дворянин до Екатерины IIвладел своим имением, только пока служил царю), либо обеспечивается в режиме сговора, заговора, скрытно, по умолчанию. И, доложу вам, читатель-друг, первая ситуация гораздо лучше второй! Гласный писаный закон регламентирует пределы власти рабовладельца – а негласный обычай группового сговора властвующих персон – по сути, мафиозное, криминальное явление.

Сказанное о рабовладении касается и капитализма. Маркс подает дело так, будто бы есть некий капиталист, который свободен от государства, независим от правящих персон, в определенных случаях даже напрямую им враждебный (случаи буржуазных революций) – и при этом гнобящий толпы рабочих-пролетариев.

Но это же вздор! Если он один – ему дали по башке один раз, и нет его! Что он сможет сделать с рабочими, если предположить, что суд он не подкупил в рамках коррупции и заговора, если предположить, что полиция служит закону, а не лично капиталисту, если предположить, что верховная власть его в глаза не видела и знать не знает, а армия плевать на него хотела? 

Мы понимаем, что даже чисто технически капиталист не сможет угнетать рабочих без коррупционной связи с персоналиями правящей группировки. Ни рабовладелец, ни капиталист не являются автономными, самодостаточными лицами или хозяйствующими субъектами; Они тем или иным способом получают доверенность от правящей группировки - и в буквальном смысле слова - "живут на белом свете по доверенности"...

Это – важнейший закон политэкономии, а не «прибавочная стоимость», которую якобы завороженные рабочие отдают автономно возвышающемуся над ними Робинзону-капиталисту…

Марксу важно было скрыть МАСОНСКИЙ характер буржуазных революций его эпохи, и потому он выдумывал, что деньги, как-бы, можно зарабатывать вне сговора с властью, вне подхалимства перед правителями и без ангажирования защиты с их стороны. 

Так возникал образ «независимого класса», который, на территории короля каким-то образом зашибил деньгу в обход короля, и теперь выпендривается, говоря королю «уходи!».

На самом деле тот богач, который скажет своему королю «уходи!» и сам моментально уйдет следом. Он ведь не просто сам по себе стал богачом - а при ЭТОМ короле. При другом бы не стал, а при этом стал - не наивно ли думать, что новый правитель будет лучше старого?

Тот, кто разрушил защищавшую его силовую систему, не сможет уберечь лакомых кусков своей собственности (феномен февраля и октября 1917 года). Если богачу по первому вызову не спешат на помощь карательные отряды – он, считайте, уже не имеет в реальности всего того, что за ним числится.

Другое дело – масонский заговор: это смена элиты другой элитой, не менее, а более сплоченной в коррупционном смысле. Конечно, такой заговор, в отличии от «рассерженных горожан», может осуществить перехват власти у раззявы-короля, и неоднократно осуществлял перехват. 

Но тут, конечно, никаких «классовых» противоречий нет, а есть две банды, персонально расписанные по именам, вполне конкретные. И одна банда садится сразу, в готовом виде на место другой. Именно этого хотели масоны в феврале 1917 года. 

Если же такая синхронная пересадка всего заговора в целом не получится, сорвётся – страну ждут годы и десятилетия чудовищных кошмаров.

Никакого отношения к прогрессу и установлению более перспективного строя эти кошмары не имеют: они остаются тем, что они есть: кошмарами, и не более того.

Страна, в которую возвращается захватное право взамен выстроенной на коррупции разрешительной системы (от правящей группы) – шагнуть вперед не может.

Ведь захватное право (вошел в дом к булгаковским «буржую Саблину, сахарозаводчику Полозову», и поселился там жить) – относится к самым древним и архаичным проявлением не столько человеческой, сколько ещё звериной натуры.

И уж менее всего может быть выстроено на захватном праве общество торжествующего прогресса, общество высокотехнологического будущего, социализм. Более того: социализм вырастает из противоположного: из полного выдавливания захватного права, подавления хватательных инстинктов сильного игрока.

Через ликвидацию института частной собственности социализм ведет к стабилизации, резервированию пользовательских прав. Например, в СССР квартиры не были частной собственностью, а в РФ стали. Но в СССР я не помню ни одного случая выселения пользователя жилья, а в РФ «частных собственников» пачками выселяют и бандиты, и суды, и родня, и ещё Бог знает кто.

Почему? Да потому что химера частной собственности превратилась в ширму для бесконтрольных действий сильных мира сего. Они хотят, чтобы «общество не вмешивалось» по итогам осуществления ими захватного права, чтобы их произвол был увековечен и законодательно защищен…

***

Отсюда мы подойдем к пониманию денег – попытки думать о которых свели с ума больше людей, чем даже сама любовь (по меткому выражению У.Гладстона). Не только непосредственный источник денег, но и методология их функционирования – это т.н. «право мёртвой руки», весьма узко описываемое специалистами по средневековью[1].

Право мёртвой руки было не просто одной из многочисленных привилегий, которыми обладал господствующий класс в эпоху феодализма, а фундаментом всех этих многочисленных привилегий. 

Пишут, что опасаясь восстаний крестьянства, феодалы с конца XIV века несколько ограничили присвоение крестьянского наследства. Например, в 1386 году распоряжением пражского архиепископа право мёртвой руки было отменено в отдельных владениях архиепископства. Пишут, что право «мёртвой руки» стало «постепенно отмирать» начиная уже с XII века в связи с личным освобождением крестьян[2]

Якобы окончательно «право мёртвой руки» было отменено в протестантских странах в период Реформации (XVI век), а во Франции — в период Великой французской революции. 

На самом деле «мёртвая рука» не отмирает, а превращается в современную кредитно-финансовую систему, т.е. меняет форму на более удобную и скрытную, не меняя основного своего содержания.

Те металлические кружочки, которые мы называем «деньгами» в раннее Средневековье – не есть деньги в современном смысле слова. Они по своей сути ближе к понятию «фишки» или «театральные билеты» - т.е. являли они собой условный инструмент для простого обмена. Современное понятие денег – декретно («фиатно») и его зародыш – не золотые монетки, а право «мёртвой руки». 

Право «мёртвой руки» знаменовало переход от владения душами подчиненных к гражданско-правовым отношениям с ними. В этом смысле медиевисты толкуют его совершенно неправильно – как продукт закрепощения, тогда как мы имеем дело с продуктом раскрепощения. 

Классическому рабовладельцу незачем было отбирать у своего раба определенную голову скота, поскольку и все головы скота, и сам раб – принадлежали рабовладельцу. И рука та была не «мёртвой» (а прямо таки «живее всех живых»), и отношения её с подвластными не нуждались в правовом оформлении.

Мёртвая же рука – это рука, которая ничего не делает, никак не участвует в хозяйствовании, но при этом – отбирает часть благ из хозяйства. Именно это проделывает арендодатель с арендатором – особенно в том случае, когда в аренду взята денежная сумма (сущность банковского денежного кредита).

Между мёртвой и живой руками – не отношения господства и подчинения, а отношения специфического обмена в рамках гражданского-правовых отношений. 

Мёртвая рука не является руководителем (организатором, администратором) хозяйства крестьянина. Она – смежник, поставщик, причем такого специфического компонента, как ДАРЫ, РЕСУРСЫ ПРИРОДЫ, ТЕРРИТОРИИ. 

Она предоставляет ресурсы, которых нет у трудящегося, и за это забирает часть продукта его хозяйствования, причем законодательно-ограниченную и по срокам оговоренную.

***

И тут мы приходим к потрясающей, сверхважной научной истине: деньги (в современном, фиатном смысле) – нужны только при обмене ресурса на труд! Они, оказывается, совершенно не нужны, и излишни при обмене ресурса на ресурс. И они точно так же не нужны и излишни при обмене труда на труд.

Ну, в самом деле: для того, чтобы обменять тонну нефти на тонну железа нужны весовщики и обменная формула. Причем рубли и доллары совершенно вытесняются килограммами и мерами. Метрическая система становится сама себе деньгами.

Для обмена дела на дело – нужен договор, а не рубли, и не доллары. Никаких денег (а тем более кредитов в банке) не требуется, чтобы Иван Петру помог построить дом, а Петр Ивану в благодарность помог вспахать поле.

Контрактные отношения в данном случае будут перечислять перечень работ, а не суммы. Если Петр сперва даст Ивану 100 рублей за помощь, а потом за свою помощь их же и возьмет – они будут шизоидами, передающими из рук в руки одну и ту же бумажку…

Я не утверждаю, что один огурец обязательно равен по ценности одному помидору; но я утверждаю, что для их обмена нужна пропорция обмена, а вовсе не «значки-иероглифы», каковыми деньги внешне выглядят.

Звездный час фиатных денег современного типа приходит только в одной – но главной для экономики ситуации: когда происходит обмен ресурса (дара природы или инфраструктурной комбинации) на труд.

В какой пропорции должны делить блага владелец залежей нефти и изготовители бензина? «Тайна сия велика есть». 

Ибо тут не достанешь пропорций ценности, как в случае с огурцами и помидорами. Начнем с того – а вообще на каком основании владелец залежей нефти является владельцем? 

Ведь это же явное проявление захватного права и его силового обеспечения! Сам он бензин делать не умеет и не хочет, вообще ничего делать не хочет – но долю с бензина требует!

Как можно соотнести труд с ресурсом? Труд – явление возникающее и неисчерпаемое. Ресурс – явление наличное и исчерпаемое. С одной стороны, ресурс дан бесплатно – а труд требует усилий. С другой – труда на века вперед хватит, а какие-то редкоземельные металлы буквально завтра кончатся – и ищи их потом по Галактике…

Здесь и начинается право «мёртвой руки». Чего предоставлял крестьянину феодал при «мёртвой руке»? Ничего, кроме захваченных и закрепленных за данным феодалом природных ресурсов (земли и т.п.). 

Мёртвая рука не подчиняется и не командует, ничего не организует и ничего не изменяет. Она не подчиненный, но она и не начальник. 

Перечисляя эти качества мертвой руки (сперва действовавшей среди прочих повинностей в мире натурального хозяйстве, в демонетизированном виде) – мы начинаем узнавать… наши деньги!

Чтобы жить – нам нужно быть подключенным к миру пользования природными ресурсами: земле, воде, воздуху, нефти, рудам, углям, бокситам и т.п. Этот доступ нам представляет… кто? Тот, кто изготовил, произвел землю, нефть, бокситы?! Смешно такое и говорить.

Его нам предоставляет тот, кто их захватил. Он, владелец пространства со всеми богатствами пространства – источник денег, как разрешающе-подключающего инструмента для труда в отношении ресурсов.

***

Только понимая это – мы сможем прийти к пониманию, КАК должна быть построена финансовая политика государства, чтобы прийти к процветанию и конкурентному преимуществу над другими государствами. 

Мы осознаем, что у государств накапливается не только текущая, но и упущенная прибыль, и узнаем, что доход государства – совсем не то же самое, что доход шахтера или инженера внутри государства. 

Но об этом – в следующей статье нашего цикла…


[1] (лат. manus mortua — мёртвая рука), норма права, существовавшая в Древности и в Средние века. У медиевистов считается, что это всего лишь право изъять после смерти крестьянина часть его имущества (обычно — лучшую голову скота, лучшую одежду) или её стоимость в деньгах. На самом деле «мёртвая рука» основывалось на личной зависимости крестьян и в той или иной форме распространялось на всех зависимых лиц.

[2] В качестве крепостного состояния (т. н. «серважа») оно сохранялось вплоть до XVIII века (например, для французских менмортаблей в Берри, Оверни, Бурбонне, Ниверне и Бургундии).

А. Леонидов-Филиппов.; 19 января 2015

Поделитесь ссылкой на эту статью

ВКонтакте
Одноклассники

Подпишитесь на «Экономику и Мы»

Почитайте похожие статьи

Подписка

Поиск по сайту

  • ​О. Василий (Литвинов): Слово об экономике

    ​О. Василий (Литвинов): Слово об экономике В первой части Открытого Письма (Слово о счастье) мы выяснили, что сверхбогатым людям мешает обрести счастье внешняя и внутренняя агрессия. Чтобы найти способ преодоления проблемы, надо определить её источник. Так, где же "собака зарыта"? На данный момент политэкономия указывает нам: произвольное деление земных, материальных благ делает людей врагами друг другу. Не какие-то мифические классы, а именно людей, персонально.

    Читать дальше
  • о. Василий (Литвинов): ​Слово о счастье

    о. Василий (Литвинов): ​Слово о счастье Василий Литвинов, священник Русской Православной Церкви, написал Открытое письмо к олигархам и всем деловым людям, всех людей считая братьями. Он просит все СМИ распространять это пастырское назидание, надеясь, что оно дойдёт до адресата. Будет принято или нет – другой вопрос. Но всегда лучше попытаться решить дело миром, пробудить в человеке человека – прежде чем суровая необходимость заставить уничтожить свирепых зверей. Вот что пишет о. Василий:

    Читать дальше
  • В.Авагян: "СЕЯЛКА ИЛИ ДАВИЛКА"?

    В.Авагян: "СЕЯЛКА ИЛИ ДАВИЛКА"? ​Основное противоречие США, как мирового гегемона заключается в конфликте расширяющейся, углубляющейся политической экспансии – и сжимающимся контуром экономических отношений. Чем больше поглощает империя – тем больше она разоряет тех, кого поглотила. Если у нормальных империй после захвата начинается восстановление разрушенных борьбой экономик, уже на своей территории, то для США после их победы начинается разорение, выжирание и вымаривание дотла побеждённого.

    Читать дальше

Свобода - более сложное и тонкое понятие. Жить свободным не так легко, как в условиях принуждения. — Томас МАНН.