Кто правду несет, тому всех тяжелей Экономика и Мы Народная экономическая газета. Издается с 1990 года
Актуальные курсы валют
  • Курс доллара USD: 59,2490 руб.
  • Курс евро EUR: 69,6531 руб.
  • Курс фунта GBP: 76,3542 руб.
Август
пн вт ср чт пт сб вс
  01 02 03 04 05 06
07 08 09 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31      

ЗАПАД: ТАИНСТВО И ДИАГНОЗ...

ЗАПАД: ТАИНСТВО И ДИАГНОЗ... ​Влияние средневекового номинализма на традиции европейской науки и просвещения было поистине грандиозным, что, впрочем, тщательно скрывалось и скрывается ныне. К примеру, самый центральный пункт философии Рене Декарта (отца всей новоевропейской науки, её главного методолога вплоть до сегодняшних дней) – не просто заимствовано, а буквально списано из малоизвестных широкой публике трудов Уильяма Оккама.

Философия Декарта характеризовалась делением мира на 2 независимых друг от друга начала: «мыслящую» и «протяженную» субстанции. 

Человек, по Декарту, есть созданное богом соединение бездушного телесного механизма и обладающей мышлением и волей души. Но это – в прямом и буквальном смысле У.Оккам, а вовсе не Декарт! Именно Оккам пишет: «одна и та же форма не может быть одновременно материальной и нематериальной, непротяженной и протяженной. Чувствующая душа есть материальная и протяженная форма, разумная – напротив, нематериальная и непротяженная форма»[1].

Декарт дословно списывает у Оккама, когда пишет о непостижимом соединении в человеке мыслящей души и протяженной материи тела. Атеисты любят «материалистическое», как они считают, учение Декарта о безконечной телесной субстанции. Но и оно было введено в обиход науки отнюдь не Декартом, а Оккамом.

При этом материалисты ругают Декарта за «метафизику», ибо Декарт (в отличие от Оккама) не отрицал онтологического доказательства бытия Божия и признавал доказуемость бессмертия души. Иначе говоря, Декарт кое-что из учения Оккама использовал (причем не сославшись на источник), а кое-что отверг. Но его атеистические критики настаивают на полноте наследия Оккама, и считают Декарта «реакционным» в той части, в которой он отказался принимать без корректив наследие гораздо более раннего (и совершенно схоластически-средневекового) Оккама.

Здесь – какая-то тайна. И мы её должны понять…

Но пока ещё пищи для ума:

Иммануил Кант конспектировал Оккама сразу целыми страницами и главами.

Именно у Оккама появляется впервые понятие непостижимой «вещи в себе», противостоящей образу вещи в нашем сознании. Именно Оккам написал за века до Канта, что «самым близким и непосредственным объектом познания является не сама вещь, а находящийся в нас знак её, и только через этот знак мы познаем предмет, обозначенный им».

Но в таком случае – разве Кант придумал «отстаиваемый им взгляд, что вне и независимо от нашего сознания существует объективный мир («вещи в себе»)»? То, что разум – только ТЕНЬ ВЕЩИ, и то, что саму вещь (какова она на самом деле) мы не знаем, а знаем мы лишь её воздействие на наши органы чувств (которые и принимаем за вещь) – придумал Оккам.

А приписали Канту. Но Кант родился в 1724 году, а Оккам умер в 1349 году, и поэтому вопрос – кто из них первым додумался до «вещей в себе» - даже не стоит. Приоритетность очевидна, хотя и замалчивается историей науки…

По сути, переписано Кантом (с переводом на немецкий с латинского источника) оккамово исследование «источников и форм познания, в том числе и роли категорий, выявление ряда присущих познанию и действительности противоречий» - что наши энциклопедии и словари всецело приписывают Канту. Но кто знаком с текстами Оккама – скажет, что Кант может считаться разве что переводчиком, и иногда популяризатором, однако никак не автором выявленных феноменов и противоречий. Все они перечислены прежде Канта у Оккама.

Приписываемое Канту «учение о принципиальной непознаваемости вещей в себе, о непереходимой грани, якобы отделяющей доступные познанию явления от их сущности, недоступной ему» - это оккамизм, причем ничем не дополняемый[2]. Читая Оккама, я никак не мог отделаться от ощущения, что читаю сжатое изложение Канта. И только сопоставляя даты их жизни, понимал, что приоритет-то за Оккамом, а не за Кантом!

Наши учебники отмечают «стремление Канта примирить материализм и идеализм, научное знание и религиозную веру. Для этого ему пришлось ограничить знание, чтобы освободить место вере». Но при чем тут, извините, Кант, когда это пересказ старой теории «двойственной истины», подробно излагаемой Оккамом, а до него – ранними номиналистами, предшественниками Оккама?

Кант «детально проанализировав рассуждения, выводящие существование бога из понятия о боге («онтологическое доказательство»), из причинной связи всех явлений Вселенной («космологическое доказательство»), из того, что в мире все якобы совершается ради достижения определенной цели («физико-телеологическое доказательство»)» – заявил, что они неубедительны.

За это его безумно любят атеисты всех времен и народов, не зная (а может, и не желая знать), что Кант ДОСЛОВНО повторил слова Оккама по данному вопросу.

«Не только бытие, но также и единство и безконечность Бога не могут быть демонстративно доказаны на основании данных разума» - это не из Канта цитата, а из Оккама! Причем весь (достаточно занудный и неубедительный) механизм доказательств, приписываемый Канту, на самом деле прописан Оккамом. Да иначе и быть не могло: «опровержения» доказательств бытия Бога, приписанные И.Канту, выстроены целиком и полностью на методологии НОМИНАЛИЗМА. Того самого номинализма, к которому примыкал, который развивал, и который в завершенной форме сформулировал именно У.Оккам. Как он писал – «все совершенства, какие мы приписываем Богу, суть только понятия или знаки (conseptus vel signa) благодаря которым и в которых мы мыслим Бога».

Кант развернул это в учении об «априорных (доопытных) формах чувственного созерцания мира, всеобщих атрибутов и форм движения материи». При этом мысль Оккама не обогатилась, а напротив, стала грубее, зримее и примитивнее, утеряла часть тонких смыслов. Оккам, например, пояснял, что «абстрактные понятия (универсалии) не следует называть совершенствами или атрибутами, так как совершенства или атрибуты предполагают бытие, а здесь мы имеем дело лишь с различными мысленными обозначениями».

Канту понравилось слово «атрибут», и рассуждая о времени и пространстве лишь как о рамках восприятия человеком опыта – он называет их именно атрибутами, против чего возражал Оккам. Ясно в данном примере (как и во множестве других), что Кант только популяризатор, пренебрегающий многими деталями, для первоисточника казавшимися важными, но утяжеляющими текст.

Утверждая, что «никаких доказательств бытия бога, опирающихся на разум или опыт, нет и быть не может» - Кант дословно повторил Оккама. Почему же об этом почти плагиате не любят говорить?

Дело в том, что человечество не приняло «доказательств» Оккама и других номиналистов, и много веков после них считало доказательства бытия Божия убедительными и очевидными. Для мирового атеизма требовалось придать оккамовой демагогии свежесть и авторитет нового учения – и древнюю, ветхую пергаментную книгу номинализма переиздали в золотом обрезе хваленого кантианства.

Как и Оккам, Кант пишет, что «недоказуемость бытия божества устанавливает теоретический разум; практический же разум на основе установления им нравственных законов постулирует, что оно «должно существовать», что «морально необходимо признавать бытие божье» в силу «потребности в сфере практической».

Оккам же веками ранее писал, что «только благодаря религии мы можем иметь уверенность во всех этих истинах». То есть и в качестве «нравственного доказательства бытия Божия» Кант не оригинален. Он лишь пересказывает теорию Оккама и в целом номинализма, поменяв, однако, местами книгу Откровения и нравственность. Оккам полагал, что нравственность основана на книге Откровения, Кант же наоборот, полагает, что бытие автора книги Откровения можно доказать через существование нравственного закона (иначе, мол, откуда бы он взялся?).

Безусловно, мысль Оккама и глубже и солиднее. Оккам ставит следствие за причиной (хотя он и отрицал причинность) – а Кант ставит причину «следствием» её следствия.

Как обеими горстями черпал у номиналистов (и прежде всего Оккама) И.Кант – так делал это и Г.В.Ф.Гегель.

«Феноменология духа» (1807) - считается одной из наиболее сложных работ Гегеля. В ней Гегель ставит задачу преодоления точки зрения обыденного сознания, признающего противоположность субъекта и объекта[3]. Но всё, что излагает в ней Гегель – задолго до Гегеля сказал Оккам![4]

У Гегеля «история и история мысли являются единым процессом развертывания абсолютной идеи. Исторические формации имеют как сходства, так и различия и представляют собой различные ступени развития идеи. Процесс движения истории един и диалектичен».

Но это снова и опять – Оккам и ничего, кроме Оккама! 

Оккам писал, что «общее не имеет реальности»; отсюда до гегелевского понимания диалектики – один шаг. Диалектику, приписываемую всецелом Гегелю, следует передать её основателю Оккаму, идеи которого Гегель в определенном смысле развивал (а в определенном упрощал) – но отнюдь не выдумал на пустом месте. Читая Гегеля мы постоянно натыкаемся на Оккама, причем часто буквально, а иногда – в вольном пересказе.

Само по себе гегельянство вырастает из триады диалектики (понимаемой по Гегелю): вначале был хаос(тезис), христианская цивилизация преобразила его в космос (антитезис), а гегельянство предлагает «критику, как высшую форму мысли», т.е. оказывается выросшей из недр христианской цивилизации постцивилизационной критикой собственной почвы. 

С точки зрения Гегеля (и его системы) – не тезис, и не антитезис, а именно третий член триады, синтез, является наивысшей формой[5]. Но это именно и только в гегельянстве. Нам же кажется, что важнее и выше всего автор преодоления хаоса, утвердитель и затвердитель, а не паразитирующий на его творчестве критик (хотя, бесспорно, и критика важна – вспомним литературу – однако она не должна ставится выше того объекта, который обслуживает).

Почему же забытый (вроде бы) и заумный до крайности У.Оккам века после смерти незримо сопровождает Европу и всю её философскую традицию? Чего такого ценного и(или) страшного содержится в номинализме?

+++

Оккама мы уже называли человеком, сформировавшим европейскую Луну и теневую европейскую мысль, веками торжествовавшие в европейской ночи. 

Днём, при свете Солнца в Европе господствовали католицизм и томизм, идея гармонии знания и веры, ночью же, подобно оборотням (а Европа и есть оборотень, поневоле меняющий свою внешность и сущность с приходом тьмы) – вылезали в умы философствующей Европы номиналисты и оккамисты.

Европа – цивилизационный шизофреник, у неё есть тёмная сторона коллективной личности, о чем Европа в подавляющем большинстве её жителей не догадывается. Тем не менее (в отличии от Китай, Индии, Ислама) Европа не есть утверждение, чуждое возражения самому себе. Уже несколько веков Европа утверждает то, что Европа отрицает, и Европа отрицает то, что Европа утверждает.

Мы связываем такую коллективную шизофрению с искушением со стороны тёмной стороны силы. И чем мощнее сила европейского коллективного «Я», тем сильнее и искушение его тёмной стороны.

Конечно, у Оккама были учителя (среди них знаменитый Иоанн Дунс Скот, Вильгельм Дуранд, а дело Оккама продолжали знаменитые Буридан, Иоанн Мерикурский, и ещё десятки философов. Однако дореволюционная историография без обиняков называет именно Оккамом основателем НАУЧНОГО номинализма, при этом подчеркивая, что Дунс Скот больше ругался и сквалыжничал, чем утверждал убедительные вещи. Номинализм был искушением тёмной стороны силы для всех номиналистов, но почти всё, что есть в нём научного, интеллектуально-убедительного – внесено в него Оккамом.

Конечно, и до Оккама находились интеллектуальные хулиганы, которые не желали верить в тождество истины и христианской веры. 

Однако их доводы были настолько неубедительны, что отскакивали от масс, словно горох от стены. Ранний католицизм устами множества апологетов упрекает языческие религии в «расхождении веры и истины». Мол, у вас истиной считается одно, а верите вы в другое, у нас же вера – продукт последних, новейших научных достижений.

Для человека времен Оккама, некоторое время после Оккама и даже самого Оккама отрицание Бога представлялось нелепым безумием, связанным либо с крайней испорченностью личности, либо (очень важно!) – её темнотой, необразованностью, неучёностью.

Чем больше человек узнавал – тем больше он верил в догматы христианства, а слова «просвЕщение» и «просвЯщение» тогда не разделялись. Чему можно учиться у природы, кроме как не подтверждению самой рациональной из религий?!

Антирелигиозное блудомыслие, тесно связанное с аморализмом и низшими инстинктами (именно оно было использовано в технологиях «карнавала» во время развала СССР) – весело пело, кривлялось, плясало, паясничало, но всем было понятно, что это только сальный, скабрезный, иногда забавный и приятный шут, и ничего более.

Стихийный атеист средневековья не претендовал обрушить религию: он просто выводил себя за рамки религии, превращаясь в маргинала и «пятое колесо» напряженной интеллектуальной жизни современников.

Да и могло ли быть иначе в условиях той социопсихики, не подвергнутой ВЕКАМ ОБРАБОТКИ ОККАМИЗМОМ?

Для современника Дунса Скотта и Уильяма Оккама предположение об отсутствии Бога равнялось предположению об отсутствии бытия. 

Это всё равно, что думать, будто горшки (неизвестно откуда взявшиеся) вылепили бы гончара, или топоры (непонятно как возникшие) выковали кузнеца. 

Не только человеку оккамовской эпохи, но даже и человеку ньютоновской эпохи был непостижим мир без Бога – потому что это мир без начала, без конца, без смысла, без законов и взаимосвязи, мир – который не только нельзя предполагать, но и вообразить-то (даже силой буйной фантазии) невозможно.

Человек (включая Ньютона), который хоть раз заводил часы – понимал, что часы сами по себе не ходят, а человек, который видел, что живое переходит в мёртвое, и никогда наоборот – не мог вообразить, чтобы из мёртвого возникло живое.

Заявить европейцу как в 12, так и в 17-м веке, что самая рациональная из религий, христианство – на самом деле лжива и «кормит байками» - это заслужить себе прочный ярлык даже не смутьяна, а городского сумасшедшего.

Если во мне (малой частичке мира)- существует «Я», вполне центростремительное и личностное, то как же может его не быть во всём мире, вместе взятом? Как мир может не иметь того, чего имеет его маленький клочок, пребывающий целиком и полностью внутри него?!

Если мы делим людей на хороших и плохих – должен ведь быть какой-то высший эталон хорошего. Ибо ведь нельзя мерить линейкой без начала! Если мы считаем, что есть ум и глупость – значит ум ближе к некоему абсолютному идеалу, а глупость – дальше от него. А если этого идеального эталона ума нет – тогда нет ни ума, ни глупости (как нет ни совести, ни жестокости) – а есть только равноценные варианты поведения, в равной степени бессмысленные (ибо исход у всех один).

Если нет того, кто вмещает в себя абсолютно всё и обладает абсолютной полнотой – тогда отсутствие бы присутствовало, а оно не может присутствовать, ибо перестаёт тогда быть отсутствием, и не может отсутствовать – ибо тогда его нет, и нет ничего отсутствующего нигде!

Всё это человек понимал многие века европейской цивилизации, и понимал не столько умом, сколько через инстинкт и очевидность.

Именно поэтому учение об очевидности и научности богоприсутствия называлось тогда «РЕАЛИЗМОМ». Теперь его называют «реализмом средневековым», но это теперь, а тогда никаких его отличий от «просто реализма» не существовало.

Реалисты (ныне называемые средневековыми реалистами) утверждали именно то, что очевидно было человеку, и видно тогдашнему неповрежденному глазу – без микроскопов и биноклей. 

Они выстроили христианскую науку и христианскую технику европейской цивилизации, опираясь на законы причинности, схемотехники, каталогической иерархии и правил систематизирования христианской религии. 

До сих пор всякое деление науки на отрасли и подвиды копирует феодальную средневековую иерархию (царства животных, грибов и т.п.).

Правило было таково: чем эрудированнее, начитаннее, образованнее человек – тем в большей степени он христианин, и наоборот. Безбожие жило только в темноте, и никак не сочеталось с интеллектуализмом.

+++

Нетрудно понять, что у теории гармонии знания и веры на самом деле нет альтернативы: страшна вера без знания, но ещё страшнее знания без веры. Мы знаем примеры мракобесия церковников – но гораздо больше примеров мракобесия учёных. Опыты на детях в концлагерях и атомную бомбу не церковники придумали!

Так как же можно было отказаться от гармонии веры и разума? И в пользу теории «двойной истины» - эвфемизма, обозначающего по сути, шизофрению, раздвоение личности – потому что у здоровой психики не может быть двух противоречащих друг другу истин!

Причина, думается, в одном. Будучи абсолютно доказуем разумом со всех критериев (начала, протяженности, смысла, иерархии совершенств и т.п.) Бог не отвечает только одному доказательному критерию.

А именно (и совершенно логично) Бог не подчинен исследователю!

Он не может быть объектом исследования – т.е. такой сущностью, с которой исследователь делает то, что захочет, и которая подчиняется исследователю наподобие подопытного кролика. 

В этом (и только в этом) аспекте нарушается рациональная доказательность богоприсутствия. 

Электричеству можно приказать отразиться на шкале прибора. И кролику можно приказать дёрнуть лапкой – когда этого хочет исследователь. Вещество можно заставить лечь на весы, а ветер можно поймать в паруса, заставив их надувать.

И так – с любым объектом науки. За исключением Бога – потому что (совершенно понятно, почему) – БОГУ НИКТО НИЧЕГО И НИКОГДА ПРИКАЗЫВАТЬ НЕ МОЖЕТ!

Бог доказуем (в этом гармония науки и религии, знания и веры) – но он неподчиняем, и этим отличается от всех объектов научных исследований. 

Это – не повод отрицать Бога, а ещё одно доказательство бытия Бога, но Оккам зацепился за это несоответствие между абсолютным субъектом и объектами науки, дабы развести веру и знание по разным углам.

Думаю, что Оккам сам не понимал (а может, наоборот, хорошо понимал) – к каким долговременным результатам приведёт его «зацепка за неподчинение при обосновании недоказуемости».

Так или иначе, Оккам оконтурил в блистательных формулах ту единственную лазейку для интеллектуального безбожия, которой потом много веков пользовалась «европейская ночь» и «тёмная половина личности» старушки Европы.

Всё изучаемое подчиняется исследователю. Подчинение заключается в действии по предписанию формулы. Мы можем приказать Солнцу взойти и зайти заранее, вооружившись астрономическим календарем, в котором предсказания строятся на основании изучения формул, подчинивших себе движение Солнца.

Есть ли формулы, подчиняющие себе движения Бога – чтобы, как в случае с Солнцем – рассчитать заранее его приход и уход, зафиксировать приборами его присутствие? Таких формул нет. Значит, и Бога нет…

Вы скажете – порочная логика?

Да, тут налицо сбой в логике – «неподчинённое мне и непостижимое мной для меня не существует». Подчинена ли мне, постигнута ли мной смерть, например? Однако никто не рискнет утверждать, что моей смерти нет (хотя, пока я жив, её, формально говоря – нет – ещё или уже, можно спорить, но нет).

+++

Номинализм – расщепивший разум Европы и создавший христианской Европе вторую личность (отнюдь не христианскую, пропахшую серой) – повторяет грехопадение сатаны, пришедшему к отрицанию Бога по причине неподвластности ему Бога. Зависть и гордыня – подчеркивает церковь – привели Люцифера к попытке отрицать Бога, и заменить Бога собой.

Неподчиненность Бога исследователю и приборам замера, используемым исследователями – будила в душах исследователей темную стихию зависти и гордыни. Они сами захотели «быть как боги» - дословно повторяя формулу грехопадения первых людей в раю.

Эти аналогии показывают нам место оккамизма в интеллектуальном растлении европейского «фаустовского» человека, поворот этого человека к более понятному (потому что он рядится в лакейскую ливрею) сатане.

Номинализм с упорством, которое современному человеку кажется безумным и маниакальным, отрицал (с непонятной нашим современникам страстью и экзальтацией) существование всего Общего, Универсального, Единого. Он настаивал (причем с эмоциональной истерией) на «множестве миров», не подчиненных друг другу, на отсутствии у мира начала(?) и общих законов природы(?).

Номинализм – сам не всегда это понимая – удалял Бога, чтобы поставить на его место человека. 

Именно поэтому в истории всей европейской философии Оккам занимает такое немыслимо-центральное место. 

Как и сюжет грехопадения Люцифера, и грехопадения первых людей. Номинализм Оккама – как бы «третье искушение» священной, метафизической истории завета Бога, заключенного с человеком.


[1] Цит. по А. Штёкль, «История средневековой философии», М.-1912 г., с. 272.

[2] Как писал Оккам – «познание основывается не на том уподоблении познающего субъекта познаваемому объекту, которое предполагается в теории species, но на подобии, которое существует между познанием, как знаком, и предметом, им обозначаемым” и пр.

[3] У Гегеля снять эту противоположность можно путём развития сознания, в ходе которого индивидуальное сознание проходит путь, который прошло человечество в течение своей истории. В результате человек, по мысли Гегеля, оказывается в состоянии посмотреть на мир и на себя с точки зрения завершившейся мировой истории, «мирового духа», для которого больше нет противоположности субъекта и объекта, «сознания» и «предмета», а есть абсолютное тождество, тождество мышления и бытия. Достигнув абсолютного тождества, философия попадает в свою подлинную стихию — стихию чистого мышления, в котором, согласно Гегелю, все определения мысли развёртываются из неё самой. Это — сфера логики, где протекает свободная от субъективных привнесений жизнь понятия.

[4]У Оккама человеческая мысль не имеет никакого субъективного бытия, а только объективное, т.е. не покоится на интеллегибельном species, но есть лишь знак вещи. Так, по аналогии, Оккам представляет себе и божественные идеи. Бог у Оккама мыслит вещи не через свою сущность, как species intellegibilis, но божественная идея есть не более, чем творение, поскольку она мыслится Абсолютным Духом. Таким образом Оккам приписывает идее в божественном уме не субъективное, но только объективное бытие. Идея есть ничто иное, как акт божественного мышления, имеющий своим предметом нечто, находящееся вне Божества. Ни в каком случае Оккам считает невозможным включить ratio idealis вещей в самую божественную сущность. Количество мыслей Бога – это количество вещей, существующих или возможных. Лишь единичные вещи имеют идею в Боге, но никак не всеобщие. Всеобщее же вообще не имеет никакой реальности: оно есть лишь субъективный продукт нашего мышления.

[5] Это требует пояснения. Как говорилось ранее, критическая философия — название, закрепившееся за кантовской философской программой. Антикритицизм для Канта и кантианцев есть догматизм; эту дилемму замечательно высветил юный Шеллинг в «Письмах о догматизме и критицизме». Но у последователей Гегеля понимание критики и критического вышло за пределы преимущественно гносеологического; антикритицизмом для них оказывается уже не столько догматизм, сколько всяческое "позитивное", налично данное, существующее. Критика понимается как главное средство и воплощение "отрицательности", того, что Гегель называл беспокойством, что несет в себе энергию преображения всего косного и затвердевшего. В толкование философии как критики входит самооценка философской мысли как орудия глобальных изменений в реальной жизни, культуре, социуме в целом. В отличие от классической кантовской установки "критическая философия" гегельянцев не подразумевала никакой позитивной философии; наоборот, в огне философского самосознания, в разъедающей и абсолютной отрицательности его должно сгореть все ставшее и стабильное, будь то нечто реально-бытийственное или духовно закрепленное.

А. Леонидов-Филиппов.; 14 февраля 2015

Поделитесь ссылкой на эту статью

ВКонтакте
Одноклассники

Подпишитесь на «Экономику и Мы»

Почитайте похожие статьи

Подписка

Поиск по сайту

  • ЧЕЛОВЕК И ЕГО КОРНИ

    ЧЕЛОВЕК И ЕГО КОРНИ Я предлагаю всерьёз подумать о таком затёртом и расхожем выражении, как «корни человека», «мои корни». Что оно означает? Только ли происхождение человека, только ли его безвозвратно ушедшее прошлое, не имеющее никакого отношения к настоящему, ко дню сегодняшнему? Тот, кто мыслит связно, понимая причинно-следственные связи, никогда с таким не согласится. Прошлое диктует настоящее и будущее. «Корни» человека – это вся та совокупность, которая держит человека на родной земле и ПИТАЕТ его. Ведь это очевидная функция корней – удерживать и питать. Недаром зовут космополитов «перекати-полем», сравнивая с растением, оторвавшимся от корней…

    Читать дальше
  • В.АВАГЯН: ДЕЛО ИЛИ СМЕРТЬ?

    В.АВАГЯН: ДЕЛО ИЛИ СМЕРТЬ? ​Мыши очень любят сыр. Но делать сыр они не умеют. Если мышей посадить в бочку с сыром, они сперва съедят весь сыр, потом начнут нападать друг на друга, а в итоге все передохнут в пустом и замкнутом пространстве. Если бы на Земле не было людей – то мыши никогда не попробовали бы сыра. Его просто не появилось бы, потому что возникновение сыра – это сложная цепочка ОБОСНОВАННОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ.

    Читать дальше
  • ИСТОКИ ФАШИЗМА И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ

    ИСТОКИ ФАШИЗМА И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ Говоря в трёх словах, фашизм – это идея радикального скотства. Но поскольку такие три слова похожи на ругательство, а ругаться не входит в наши планы, то придётся их развернуть. В глубинной основе фашистского движения лежит радикальный отказ от «химер сознания» - высоких, невещественных идей, связанных с сакральными образами и священными представлениями. Отказ идёт в пользу вещественных и грубо-материальных, ощутимо-плотных явлений. И за счет этого очищенная «верхняя полочка» сознания оказывается заполнена грубыми зоологическим отправлениями, которые теперь «исполняют обязанности» высших ценностей и духовных идеалов.

    Читать дальше

Невозможно добиться общественной справед­ливости, не обеспечив справедливости в отношение каждого конкретного человека..