Кто правду несет, тому всех тяжелей Экономика и Мы Народная экономическая газета. Издается с 1990 года
Актуальные курсы валют
  • Курс доллара USD: 57,5336 руб.
  • Курс евро EUR: 68,5801 руб.
  • Курс фунта GBP: 77,3194 руб.
Сентябрь
пн вт ср чт пт сб вс
        01 02 03
04 05 06 07 08 09 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30  

Эдуард Байков. "Худлит" - дело не худое...

Эдуард Байков. "Худлит" - дело не худое... Опубликованная «Книжным ларьком», что называется, с колёс, с пылу с жару занятная повесть Александра Леонидова «Скифский угол» – это уже традиционная для данного автора любовная драма в казацком уральско-степном антураже. Правда, на этот раз в ней бурлят прямо шекспировские страсти! Это напоминающая феномен Шолохова заявка на эпос у автора городского и неразрывно связанного (в том числе и изобразительными средствами) с модерном. Но, видимо, нарастающая призрачность самого модерна в наше время заставляет говорить уже и о модерне как о «преданьях старины глубокой»…

Со свойственным ему «литературным озорством» Леонидов выворачивает абсолютный архетип Ромео и Джульетты, как варежку, наизнанку. Вместо драмы враждующих могущественных семейств является… Да просто одна могущественная семья, если честно говорить! Одна дружная и крепкая связями, братством семья, которая не может позволить своим отпрыскам из разных колен кровосмешения. Поэтому я и считаю, что масштаб архетипизации чувств – у Леонидова шекспировский, хотя, понятно, вопросы этот пытливый автор задаёт иные.

Это вопросы о допустимом и недопустимом – особенно актуальные внутри клана, у которого всё в руках, и село и город, которому никто и слова поперёк не пикнет. Это вопросы соотношения страсти и нравственности в любви – что докуда может простираться? Конечно же, традиционно-русские (и традиционно-леонидовские) вопросы о соотношении неформальной живой правды и формальной правовой системы, формальной законности (Леонидов несколько раз подчёркивает, что никакого формального закона влюблённые не переступают – и многократно подчёркивает, что это никого, кроме западника и европеизатора Альтаира Крепова, не «колышит»).

Шекспировская по страстям и шолоховская по антуражу история наполнена глубинно-интеллектуальными поисками автора. В «Скифском угле» сталкиваются миры. Сталкивается мир традиции – и мир модерна, вестернизации, порой комично не понимающие друг друга. Сталкиваются город и деревня. А в городе – отчетливо сталкиваются миры индустрии и пост-модерна, новейших веяний Запада…

Поэтому внутренняя механика «Скифского угла» – это столкновение мирозданий и мировоззрений. Что очень важно – Леонидов над схваткой. Ни один из сталкивающихся миров им не окарикатурен, не представлен, как у Добролюбова, «тёмным царством», через которое пробивается «луч света». Никакого «революционного демократизма» традиционалист Леонидов не допускает. И тёмные царства у него на поверку светлы, и лучи света – на поверку с червоточинкой…

У меня, как у человека, в свое время немало написавшего о башкирском Шурале, возникло ощущение именно автора-шурале, путающего следы. У каждого своя правда, и она убедительна! Но стоит только нам с читателем согласиться с одним из персонажей – как Леонидов ведёт нас дальше и снова убедительно излагает противоположную точку зрения… В итоге читатель мечется, соглашаясь то с одним, то с другим – это и есть упорный поиск автором большой и общей Истины, которая складывается из колючих и противоречивых маленьких личных правд.

Кусок правды – говорит нам Леонидов – даже самый искренний и неоспоримый, и увиденный воочию – ещё не есть истина вплоть до «не верь глазам своим». Для этого Леонидов подбирает потрясающие истории, заставляя сперва согласиться с утверждением, а потом – с его же опровержением…

Как у него так получается? Мне кажется, это связано с его способностью слышать жизнь, а не только ей диктовать. Мой метод – говорит Леонидов – «подслушивание жизни». «Я ничего не выдумываю – а только сплетаю услышанные истории и байки, наречья и говоры, факты и небылицы. Всякий мой знакомый находит в моих текстах свои слова, но вплетённые, как нить в узор, в композицию моего вымысла».

При этом ведь любая небылица, рассказанная посторонним, становится фактом, по крайней мере, фактом биографии. Такой-то рассказывал мне то-то… И если он врал – то ведь он зачем-то это делал, не правда ли?

Это превращает даже самые модернистские вещи Леонидова в сказительские, а его самого из писателя – делает сказителем.

В самом деле, это даже можно считать понижением в чине: писатель придумал, сказитель же лишь пересказал преданья старины, в леонидовском случае – «неглубокой» старины. Но, понижая в чине, такой метод повышает в значении: сказы из побасенок становятся документом духовной жизни эпохи.

При этом Леонидов убеждён, что духовное отражение эпохи никогда не совпадает контурами с её реально-исторической, материальной средой. «Мы знаем, – говорит Леонидов, – что ни реальный Роланд, ни реальный Манас не были в жизни такими, какими сделала их народная молва. Но в конечном итоге приговор народной молвы важнее, чем грубая и прямолинейная материальная правда. Такая правда – плоское двухмерное измерение, а у народного сказа – измерение трёхмерно, объёмно. И в итоге для человечества его мифы, со всей их сказочной составляющей, становятся важнее его хроник с их сухими датами и констатациями».

Любопытно отметить, что Леонидов использует в прозе традиционный приём народной песни: расширяющее повторение.

Например, из песни (русская народная песня «Хмель мой, хмелюшко»):

У родного батюшки раздолье широкое,

Раздолье широкое, раздолье богатое…

То есть сюжет изложения повторяется, расширяясь. Именно таким путём народного пения пошёл Леонидов в «Скифском угле»: сюжетные детали вначале выписываются кратко, а потом, словно бы в былине, раскрываются с расширением.

Ещё одна характерная особенность автора – превращать игру слов и каламбур в философию и предельно-заострённую экзистенцию. Леонидов отодвигает во вторичность голый факт и делает особенности рассказа о событии важнее, первичнее самого события.

В концепции автора Слово не только и не столько отражает реальность, сколько её творит. Событие – то ли было, то ли нет. Если о нём не рассказали – то его вроде как и нет. Забвение – уводит факт в небытие. Слово не просто творит событие из ничего, но и определяет, каким событию считаться: добрым или злым, значимым или ничтожным, приятным или омерзительным и т. п.

При таком подходе любое совпадение в звучании или написании слов, пусть бы и случайное, возникшее по недоразумению – на самом деле играет огромное философское значение. Компоненты слова, которое мы произнесли, создают наше отношение ко всему в мире, видимому и невидимому.

Например, человек, употребляющий слова «убийца, блудница» – живет в совершенно ином мире, ином пространстве смыслов, чем человек, говорящий «киллер, путана». Слово – не ярлычок, метящий вещь. Слово отобрано философским поиском мысли, и отбор продиктован отношением к миру.

Именно поэтому Леонидов постоянно ныряет в синонимы и омонимы, громоздит вторые планы, вопреки заветам (кстати, нелюбимого им) Оккама умножает сущности…

Почитать это стоит (в смысле чтения). А может быть, и почитать (в смысле почтения). Я так считаю и считываю с листа…

Ссылка: читать онлайн "Скифский угол"

Эдуард БАЙКОВ; 6 сентября 2016

Поделитесь ссылкой на эту статью

ВКонтакте
Одноклассники

Подпишитесь на «Экономику и Мы»

Почитайте похожие статьи

Подписка

Поиск по сайту

  • ЧЕЛОВЕК И ЕГО КОРНИ

    ЧЕЛОВЕК И ЕГО КОРНИ Я предлагаю всерьёз подумать о таком затёртом и расхожем выражении, как «корни человека», «мои корни». Что оно означает? Только ли происхождение человека, только ли его безвозвратно ушедшее прошлое, не имеющее никакого отношения к настоящему, ко дню сегодняшнему? Тот, кто мыслит связно, понимая причинно-следственные связи, никогда с таким не согласится. Прошлое диктует настоящее и будущее. «Корни» человека – это вся та совокупность, которая держит человека на родной земле и ПИТАЕТ его. Ведь это очевидная функция корней – удерживать и питать. Недаром зовут космополитов «перекати-полем», сравнивая с растением, оторвавшимся от корней…

    Читать дальше
  • В.АВАГЯН: ДЕЛО ИЛИ СМЕРТЬ?

    В.АВАГЯН: ДЕЛО ИЛИ СМЕРТЬ? ​Мыши очень любят сыр. Но делать сыр они не умеют. Если мышей посадить в бочку с сыром, они сперва съедят весь сыр, потом начнут нападать друг на друга, а в итоге все передохнут в пустом и замкнутом пространстве. Если бы на Земле не было людей – то мыши никогда не попробовали бы сыра. Его просто не появилось бы, потому что возникновение сыра – это сложная цепочка ОБОСНОВАННОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ.

    Читать дальше
  • ИСТОКИ ФАШИЗМА И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ

    ИСТОКИ ФАШИЗМА И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ Говоря в трёх словах, фашизм – это идея радикального скотства. Но поскольку такие три слова похожи на ругательство, а ругаться не входит в наши планы, то придётся их развернуть. В глубинной основе фашистского движения лежит радикальный отказ от «химер сознания» - высоких, невещественных идей, связанных с сакральными образами и священными представлениями. Отказ идёт в пользу вещественных и грубо-материальных, ощутимо-плотных явлений. И за счет этого очищенная «верхняя полочка» сознания оказывается заполнена грубыми зоологическим отправлениями, которые теперь «исполняют обязанности» высших ценностей и духовных идеалов.

    Читать дальше

Невозможно добиться общественной справед­ливости, не обеспечив справедливости в отношении каждого конкретного человека — А. Прокудин.