Кто правду несет, тому всех тяжелей Экономика и Мы Народная экономическая газета. Издается с 1990 года
Актуальные курсы валют
  • Курс доллара USD: 59,2490 руб.
  • Курс евро EUR: 69,6531 руб.
  • Курс фунта GBP: 76,3542 руб.
Август
пн вт ср чт пт сб вс
  01 02 03 04 05 06
07 08 09 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31      

НОМИНАЛИЗМ И РОССИЯ

ОТРЫВОК ИЗ НОВОЙ КНИГИ "БИТВА ОККАМА" - ОБ ИСТОКАХ ЕВРОФРЕНИИ И КАННИБАЛОКРАТИИ

НОМИНАЛИЗМ И РОССИЯ ​Реализм (главный исторический противник номинализма - прим. ЭиМ) поставил вопрос так: различие вещей, по большому счету, иллюзорно, гораздо более реально их сходство, единство их происхождения. Например, дверь, табурет и стол – казалось бы, разные вещи, но с точки зрения универсалии все они – изделия из дерева, т.е. одно и то же. Та же самая деревянная дверь и металлическая лопата, казалось бы, разные вещи, но если копнуть вглубь смыслов – они обе суть есть неодушевленные предметы, вещи.

Вся наша жизнь построена на фундаменте средневекового реализма. Люди разные – но у каждого одно и то же избирательное право, одни и те же гражданские права. Закон признает не разницу между разными людьми, а их единство, тождество. Налоги собирают с разных фирм и предприятий, хотя они выпускают очень разную продукцию и продают очень разные товары. Однако налоговая ставка едина – они принимаются как «одно и то же», игнорируя их (сперва) бросающуюся в глаза разницу.

Отделения почты России очень не похожи друг на друга, но принято считать, что каждое из них – это одна и та же, единая Почта России, игнорируя, что одни отделения деревянные, другие кирпичные, третьи панельные. Единство системы принимается реальностью, а различия элементов – иллюзией.

Из реализма вытекает религиозность – не всегда в виде веры в Бога. Впрочем – «Бог» ведь не слово, а идея, имеющая определение. И потому верить в Бога могут те, кто слова «Бог» (как звукосочетания) не знают или не разрешают называть свой абсолютный идеал «Богом».

Говоря кратко – БОГ ЕСТЬ СМЫСЛ. Наблюдая за происходящими событиями, мы либо видим смысл, либо не видим. Если мы видим в череде событий общий смысл – мы видим и Бога. Если мы не видим в череде событий ничего, кроме абсурда – мы обладаем атеистическим, внерелигиозным сознанием. Недаром, как только пытаешься заговорить с атеистами об общем смысле многих явлений, они тут же пресекают тебя словами:

-Не мистифицируй!

Или: «Всюду у тебя эта теория заговора!»

Этому научил атеистов номинализм. Он постановил считать отныне и навеки все происходящее безсмысленным, безпричинным и безследно исчезающим после «актуализации». Человек родился, потому что кто-то забыл купить презерватив, промаялся лет сорок-пятьдесят, шарахаясь за длинным рублем по стройкам века, попил кефира и водки, и помер. Его закопали, он сгнил, и все навсегда с ним и для него кончено. Его имя вскоре забывают, память о нем бесследно растворяется – как будто бы его никогда не было. Поэтому, делаем мы вывод, нет никакой разницы – маялся ли человек пятьдесят лет или был задушен на стадии зачатия ещё в презервативе. Он и так и так ничто, по большому счету его и так, и так не было в ИСТИННОЙ РЕАЛЬНОСТИ…

Подобные выводы из номиналистской логики имеют колоссальную опасность с точки зрения научной социопатологии. Они чреваты вырождением и вымиранием человеческого рода.

Религиозность – это признание смысла в явлениях, назидательной поучительности в событиях и фундаментального единства в вещах. Всякий человек, который считает, что жизнь имеет смысл – уже религиозен. А уж тот, кто видит, что вещи различаются лишь условно, что на самом деле они суть есть один и тот же мир, Вселенная – вообще богослов.

Теория номиналистов о множестве миров (или сущностей), которые существуют независимо друг от друга, или даже мешая друг другу развернуться – лишает цены всякий мир, всякую сущность. Ведь если их много, то одной больше, одной меньше – ничего не прибавится и не убавится в общем балансе. «Один умер – другому место освободил – тот и родился на смену»…

Теоретически из множества миров вырастает множество идеологий, мировоззрений, альтернативных сводов наук. Кажущееся богатство европейской философской мысли – следствие расщепления, раздробления единого культурного ядра у европейца.

Исследователи истории философии часто путают (собственно, все время путают) силу и патологию мысли. Они в болезнях видят богатство, а в здоровом единомыслии – бедность, ущербность, убогость[1] мысли. На наш взгляд, раскол философии на школы, как и раскол общества на враждебные партии – вовсе не знак зрелости, а знак серьёзного заболевания. Странно слышать рассуждения о том, что Русь в допетровский период не имела никакой философии, а вот Западная Европа имела богатую традицию философских дискуссий. Это все равно, что хвалится ребенком, которого все время водят к врачу – «а вашего мы у врача ни разу не видели, поди, совсем у него никакого здоровья нет!».

Частые приводы в лечебницу свидетельствуют не о богатырском здоровье, а о болезненном организме. Так же и постоянные раздоры между европейскими философами (по современному говоря, их «интернет-срач») – вовсе не показатель глубины мысли. Считается, что если люди все время ругаются, то они духовно богаты: на деле же наоборот, раз они не могут найти истину и прийти к общему мнению – они скорее «нищи духом», чем богаты им.

Разница в судьбах философии Руси и Европы – отражение разных судеб Православия и католицизма. Православие оставалось единым все средневековье, и, соответственно, напряженнейшая, интенсивная интеллектуальная жизнь русской философии текла по единому руслу.

Очень кратко можно описать её так: в X веке на Русь вместе с христианством приходит письменность (кириллица), что приводит к появлению фиксирующей знания книжной культуры. Серьёзные исследователи (П.Д. Лескин, 2006 и др.) однозначно признают существование оригинальной русской философии, широкое распространение философских идей и проблематики в древнерусской литературе.

Сперва философские мысли "еллинских мудрецов" попадали в древнерусскую литературу из переводных источников. Затем русы сами в рамках единого религиозного мировоззрения стали решать вопрос о природе человека (Изборник Святослава, Кирилл Туровский, Нил Сорский), государственной власти (Иосиф Волоцкий) и общечеловеческих ценностях («Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона, который иногда называется "первым древнерусским философом").

Этический идеал содержится в Поучении Владимира Мономаха. Повесть временных лет помимо историософии (этногенез как кара за Вавилонскую башню) содержит и элементы религиозной философии: разрабатываются понятия собьства (ипостаси), плоти (материи), зрака (формы), хотения (желания) и мечтания (воображения). Общеизвестно, что в послании инока Филофея рождается глубочайшая и величественная российская имперская идея Москва - Третий Рим.

Необычайной степени накала достигала пылающая мысль подвижников Православия. От самых первых монахов Руси до поздних (почти наших современников) Серафима Саровского, Иоанна Кронштадского и др. преемственно сохранялась традиция глубочайших философских обобщений. Например, великое учение Серафима Саровского о стяжании святого духа гораздо глубже (и полезнее для человечества) чем неудобоваримые и многословные угловатые конструкции мысли Канта, Фихте и уж тем более Фейербаха. Хорошо зная их творчество, могу свидетельствать, что за сложными словесами Канта или Фихте скрываются очень простые, даже примитивные мысли. У Серафима Саровского наоборот: за простыми и скупыми словами – мысли сложнейшие и ярчайшие.

Отчего же тогда история умалчивает о русской философии? Да по той причине, что ЗДОРОВАЯ интеллектуальная жизнь русских мыслителей была не конфликтна, они не вступали в конфликт с религией, и друг с другом. Редкие исключения (иосифляне и нестяжатели) не в счет: это скорее исключение.

Как в медицинской карточке человека с отменным здоровьем будет очень мало записей, так и в истории русской философии записей мало. Мысли и учения соответствуют православной норме, и точка.

А вот в медицинской карточке тяжко больного человека будет очень много записей. Она в буквальном смысле распухнет от вклееных и подшитых бумажек. Такая вот карточка тяжело больного организма – и есть многотомная история европейской философии.

Сознания, которое много веков корчилось в состоянии «интернет-срача», бессильное найти некие общие итоги безконечных и потому безсмысленных дискуссий. Почему-то считается, что если люди не могут прийти к единомыслию, то это показатель развитого общества. На самом деле это показатель общества капризно-инфантильного и тяжело больного.

Научная социопатология учит, что мысль может двигаться двумя путями: экстенсивным и интенсивным. При экстенсивном мысль мечется от предмета к предмету. При интенсивном – уходит вглубь изучаемого предмета, находит все более и более микроскопические его нюансы и подробности.

Для интенсификации мышления необходимо покончить с его шараханьями между крупными предметами. Кропотливая и тонкая работа по уточнению мелочей может начаться только там и тогда, когда все крупные вопросы однозначно разрешены и всеми принимаются как данность.

Интенсивная мысль не спорит, а уточняюще соглашается с оппонентом. «Все так, коллега, но есть ещё дополнительная информация…» и т.п.

Мысль же, которая с маху отрицает оппонента, всегда является экстенсивной, шарахается из угла в угол, а глубины не имеет.

Человек, который хочет изучить историю по настоящему, должен читать не исторические интернет-форумы, а толстые монографии, которые по определению «моно» - т.е. связаны с единством изложения. Да и в любой науке это правило действует: из нестройного хора спорящих голосов не выудишь настоящего глубокого знания. Знание приходит в тишине монологов хорошо подготовленных людей.

Поэтому мы и рассматриваем все «богатство» европейской философской мысли как историю болезни, которой по умолчанию противостоит здоровое единство Православной цивилизации.

Единожды расколовшись, мысль продолжает колоться и делиться дальше, до полного измельчания личности, что демонстрирует история католической церкви: отколовшись от Константинополя, где в момент раскола давно уже был имперский вселенский центр, католичество стало схизмой первого уровня.

От первой трещины побежали многие другие: откололось протестантство, затем раздробилось на множество сект, которые и сегодня продолжают дробиться. На определенном этапе от западного христианства откололась и философия, хотя это нездоровый процесс.

Философия отдельно от религии – это все равно, что теоремы, существующие отдельно от аксиом. Поэтому русская философия не только дореволюционных космистов, но даже и советского А.Ф.Лосева – продолжает оставаться в русле все той же неизменной Православной традиции.

На западе же – в силу первичной патологии папской схизмы – выделяется малопонятная АВТОНОМНАЯ философия, и тоже начинает бешено дробиться. Каждый учитель считает себя гуру, пророком, и собирает вокруг себя секту, но выучившиеся ученики дробят его секту на собственные: гегельянцы, к примеру, затем левые и правые гегельянцы и т.п.

На самом деле философия, противоречащая религии – нонсенс. Ведь при такой ситуации получается, что люди верят в то, что считают неправильным, а правильным считают то, во что не верят. Здоровый разум начнет сближать позиции: исправлять либо список правильного, либо список вероисповедного. В итоге он будет, как и положено нормальному человеку, верить в то, что считает правильным, и не верить в то, что считает ложным.

Но христианский запад пошел иным путем, нагородил особую (получается – шизофреническую) философию вне и сверх религии, породил бытовое двоеверие, двоемыслие, лицемерное двоедушие и т.п.

Причем, страдая амбициозной манией величия, Запад все свои патологии объявил общечеловеческими нормами, а все, что не болело его болячками – постановил считать патологией.

В наши дни это дошло уже до страшного анекдота с «однополыми браками», которые Западом навязываются, как норма, всему миру и прочими сатанинскими, демоническими практиками, без которых Запад отказывается признавать в собеседнике цивилизованного человека, и даже просто человека…

Но нам, русским православным людям, наследникам Византии, Запад отнюдь не чужой. Он близкий наш родственник, мы в постоянном взаимообмене, мы получили с Запада очень много хорошего, и очень много плохого.

Диалектика русско-европейских отношений достаточно запутана и неоднозначна. В Западе есть то, что мы страстно любим, и в нем же есть то, что мы до тошноты ненавидим.

Много веков мы соревнуемся в научно-технической сфере, в прикладной науке, и Россия в этом соревновании оказалась успешнее, зато Запад – массивнее. Технические патенты разделились 50 на 50, притом, что население России, конечно, существенно меньше, чем совокупное население Запада (с США). Равенство общего уровня технической культуры не позволил «сёстрам» в периоды острых конфликтов и взаимной ненависти уничтожить и поглотить друг друга. Безусловно, такое равновесие не могло бы быть удержано, если общий уровень технической культуры русских оказался ниже западного.

В итоге бешеного развития Россия и Запад поделили между собой планету, причем неоднократно (эпоха царизма, эпоха холодной войны СССР-США, да и сейчас даже).

        При всей своей заносчивости, западные люди вынуждены были признавать  

          паритет сил: выше приведен рисунок из американского журнала «Таймс»  

                                                         времен «холодной войны»…

Поэтому из всей диалектики наших с Западом отношений я выделил бы три самых необходимых блока. Во-первых, изучение силы Запада, всего того, что дает ему силы много веков состязаться с нами (согласитесь, у Ирана или маньчжуров это не вышло, объективно говоря). Во-вторых, его патологии на предмет его повышенной агрессивности, для предотвращения угрозы очередного нападения. В-третьих, его «мыслезаразу» - потому что мы психогенетически очень близки, и не раз в истории заражались от Запада всякими нехорошими болезнями социопсихики.

Близкий контакт с Западом чреват для нас самих постоянной угрозой заражения, что ХХ век показал особенно наглядно.

Очень серьёзная проблема – диаметрально разные взгляды России и Запада на развитие. Россия исходит из непрерывности, связности бытия, при котором главное в развитии – безопасность, принцип «не навреди». Запад в силу своего сектантства, выстроил свою онтологию из «теории катастроф», в его понимании катастрофа есть норма жизни, а развитие – это не гладкий, плавный подъем, а череда катастроф. У них главный принцип – не безопасность, а выстроенный на риске рекорд, «навреди, но сделай!». Развитие без катастроф Западу непонятно. Поэтому даже на пике экономического и технического могущества США так и не смогли преодолеть циклических экономических кризисов, а вот гораздо более бедный (в силу многих причин) СССР – сумел.

Из этого следует, что США «не смогли» только по одной причине: не захотели. Цель русских – полное успокоение жизни, плавность движения без жертв и потрясений – для американского ума в принципе чужда. Из этого следует много исторических фактов взаимного непонимания. Например, нас ужасает революция, а западного человека – её отсутствие. Для нас десяток революций подряд – позор нации, а для француза – предмет его гордости и свободолюбия.

+++

Русская философия соборна в том смысле, что все остаются собранными вместе, в сборе(соборе) – никто ни от кого не отрывается. При движении любой колонны скорость всей колонны равна скорости самого медленного её участника.

Почему? Ответ ясен: если другие пойдут быстрее, самый медленный отстанет, останется один, и, ни дай Бог, пропадет! Поэтому те, кто может идти быстрее, притормаживают шаг, чтобы не потерять из виду отстающих.

Для людей верующих это не проблема. У них впереди вечность – куда им торопиться?

Совершенно другим оказывается подход, если предположить скорую смерть – ничто без суда и воздаяния, общее ДЛЯ ВСЕХ ТИПОВ И ВИДОВ ПОВЕДЕНИЯ.

У «скоростных» элементов движения начинается паника: отстающие элементы тормозят их, мешают скорости и прогрессу. Возникает соблазн выйти из состояния соборности, оторваться от отстающих, бросить их в пути, двигаться дальше без них.

Колонна разрывается, делится на быстро удаляющиеся друг от друга сегменты. Движение западного общества в прямом смысле слова реактивно, т.е., подобно космической ракете, оно движется вверх (или вперед) ОТБРАСЫВАЯ ОТ СЕБЯ СТУПЕНЬ ЗА СТУПЕНЬЮ.

Странно (и является доказательством еврофрении) то, что хотя реактивное движение западного прогресса очевидно всем, описано в теоретических пособиях и провозглашено живой душой капитализма (право сильных идти вперед, бросая больных и слабых) – на бытовом уровне у людей Запада такое поведение все ещё считается подлостью.

Бросить товарищей в пустыне, без воды и пищи – такой поступок будет гарантированно осужден (пока ещё) в любой западной стране. Но бросить в беде неконкурентоспособных соотечественников, предоставить их собственной участи, убежать от них в миры сказочных личных возможностей и необычайного личного богатства – не осуждается, а превозносится как дух рынка, частного предпринимательства и свободной инициативы.

Казалось бы – ведь речь идет об одном и том же! Но тут сказывается многовековая примесь номинализма в европейском уме, утрата способности видеть реальность в общих, абстрактных, взятых большим масштабом ситуациях.

Дело в том, что бросить двух друзей умирать в пустыне и убежать, чтобы самому спастись без них – это частное, конкретное, индивидуальное решение, доступное уму номиналиста. Бросить же в масштабах нации несколько миллионов человек умирать только за то, что они «не вписались в рынок» - уже универсалия, далекая от конкретной ситуация ОБЩЕГО ПОНЯТИЯ, растянутая во времени и пространстве.

Реалист поймет, конечно, что нет никакой разницы между брошенными в горах, в снегах, в открытом море без помощи, и в рынке – без поддержки. Номиналист не поймет. И это главное наследие многовековой обработки западных умов номинализмом…

С таким человеком начинаешь обсуждать самые простые, аксиоматические вещи: про то, что нужно накормить всех голодных, расселить всех бездомных, исцелить всех болящих… И натыкаешься на неожиданный ответ: «Ты что? Нет! А вдруг при этом я лишусь какой-то доли своих извращенных наслаждений в режиме кричащей роскоши?!»

Этого человека даже плохим нельзя назвать. Понимаешь, что он просто окончательно свихнулся на почве номинализма, и вопреки реализму, вопреки очевидности воспринимает себе подобных как букашек, таракашей или как ЕДУ. Из привитой номинализмом неспособности обобщать вырастает в быту неспособность ставить себя на место другого человека, что в крайних формах уже патология сознания[2].

Следствием этого становится УТРАТА СУБЪЕКТНОСТИ нации, государства, общества коллектива. Они уже не имеют никакой собственной воли, выраженной как универсалия, а потому их волей становится воля какого-нибудь психопата, фанатика или гиперагрессивного властолюбца, когда ему удается навязать её всему обществу.

В этом смысле преступления, совершаемые коллективно, с удивительной наивностью выпадают из-под моральной оценки номиналистов. Если все бросали в человека камнями, то неизвестно, чей камень убил его, а потому и убийцы нет: на этом построен древний обычай коллективного закидывания камнями за какие-то проступки.

В современном обществе в силу этого механизма психики, брошенный умирать в пустыне или снегах брошен кем-то конкретным, и потому это плохой поступок. А брошенный умирать без работы на помойке – брошен всеми сразу, а значит, никем, следовательно, и плохого поступка номиналист тут не увидит. Нет виновника – нет и вины. Или, как говорит подлаженная под сатанинские тайные жертвоприношения западная криминалистика – «нет тела – нет и дела». То есть если труп не найден, дело об убийстве не заводится. Но это не везде, и в нашем случае – так, к слову…

Общество, не воспринимаемое как субъект действия (только как аморфное скопище множества действующих субъектов) – не может и преступления совершать. Как может общее быть преступным, если его, общего-то, как утверждают номиналисты, вовсе нет?!

На рубеже XIX-XX веков считалось просто общепризнанным на уровне справочников, что «…со времени падения гегелианства сила номинализма значительно возросла. Крайним представителем номинализма настоящего времени является индивидуализм (в лице, например, Ницше), восходящий к левой стороне гегелевской школы (в особенности к Максу Штирнеру). По всей вероятности, мы вскоре увидим опять развитие реалистического направления как реакцию против крайнего индивидуализма»[3].

Это и случилось с появлением социализма, как попытки развернуть точку атомарной личности по горизонтали. Трагедия в том, что, разворачивая её по горизонтали, новый реализм (социализм) совсем «забыл» (и это ещё мягко сказано!) про вертикаль, про религиозно-смысловое наполнение всеобщего единства, как краеугольного принципа бытия.

Ведь одно дело, если индивидуалистические перегородки ломают в храме для богослужения. И совсем другое – если их ломают в жилом доме, превращая множество квартирок, пусть и тесных, но личных, в один большой барак!

Противоречие социализма с капитализмом сразу же приняло двусторонне-патологический характер, потому что обе системы представляли гремучую смесь реализма с номинализмом, а боролись не с противоречиями в собственных доктринах, не со злом в себе, а друг с другом, со злом на стороне, как им казалось.

Если в слове «социализм» через буквальный перевод «общественничество» ещё можно найти некий смысл (он заключается в приоритете общественного, коллективисткого при данном строе), то слово «капитализм» совершенно бессмысленно.

«Капитализм» - в дословном переводе, как мы уже писали – «у-корене-визм».

Если отойти от кальки в переводе, то можно истолковать «капитализм» более широко (хотя и более условно), нежели «у-коренение», а именно – «производственничество». То есть – основательность (та же укоренненность), дальновидные планы хозяйствования, расчет на долгую перспективу (капитальное строение отличается от времянки тем, что его возводят надолго).

Есть деньги, которые впустую проедают, а есть деньги, на которые покупают производственное оборудование. Эти вторые и называются в экономическом словаре «капиталом». Капитализм – это строй, при котором приоритет отдается капиталовложениям (перед, очевидно, мотовством – это мы уже от себя додумываем). Совокупность капиталовложений есть капитализм. Если СССР вкладывал в виде капиталовложений максимальный процент своего национального дохода, то его следует признать самой образцовой капиталистической страной…

Какие противоречия могут быть у капитализма с социализмом, если понятия лежат вообще в разных областях? Социализм – понятие социальное, а капитализм – экономическое. Они могут противостоять с таким же успехом, как микробиология и астрофизика.

То, что мы сто лет называем капитализмом – никакой не капитализм (конечно же!). Это маска, псевдоним. На самом деле общественничеству может противостоять только частничество, т.е. речь идет о борьбе социализма и индивидуализма. Зачем же тогда все было так запутывать, если речь о противостоянии альтруизма и эгоизма, жертвенности и рвачества?

Дело в том, что обе стороны великой борьбы были нечисты по своему составу. Западный индивидуализм не хотел называть себя «эгоизмом», потому что в силу христианского воспитания стеснялся такого имечка. Индивидуализм – социальный продукт номинализма, а Запад сформирован в первую очередь томизмом, и лишь во вторую – номинализмом. Помните, как литературоведы писали про Р.Киплинга: «воспевал колониализм… но не был чужд и гуманистическим мотивам». Сказанное про Киплинга можно сказать и про весь Запад. Запад не хотел отдавать Востоку общественничество и альтруизм и оставаться с одним эгоизмом и рвачеством.

Поэтому и возникло нелепое слово «капитализм», вырванное из совершенно другой сферы: ведь прикрытая словом реальность шизофренична, она составлена из смешения несовместимых элементов. Например, западный демократизм (один человек – один голос) прямо противоречит теории имущественного и всякого прочего неравенства людей. Если люди получают разные доходы, откуда и почему у них равно право избирать и быть избранными? Почему люди, признанные в экономической сфере неравноценными, в соседней сфере политики принимаются все как равноценные?

Капитализм – это взрывоопасная смесь номинализма, густо разбавленного христианским гуманизмом. Если же взяться за последовательное удаление всех вкраплений христианского наследия в политическую ткань Европы и США, то после такой «чистки» мы получим номинализм с его крайним индивидуализмом, отрицанием всего общего, непроницаемыми переборками между вещами и людьми.

СССР и Запад часто называли друг друга «империями зла».

Но для такого названия нужно четко отделить грех от праведности, и оставить противнику все грехи, а всю праведность забрать себе. Это и технически не слишком возможно, но самое главное – в столкновении двух шизофреников отделить грех от блага невозможно даже на уровне идеалов.

Ясное представление о грехе может быть только там, где развитая религиозность и развития теология. Рассуждать о грехе в отсутствии религиозности и теологии – занятие странное и безперспективное. Когда индивидуализм циников противопоставлен коллективизму верующих – понятно и объяснимо. Но что такое коллективизм циников – спрашивайте у Чернышевского (с его теориями «разумного эгоизма») ибо я не знаю…

Запад предложил заведомо ущербную и расщепленную модель социопсихики: индивидуализм верующих. Это нечто вроде «уникальности вседоступного» или «горячего льда». Но и СССР с его коллективизмом циников оказался ничуть не лучше, ибо тоже породил в итоге оксюморон...


[1] Впрочем, слово «убогость» - уместно, ибо означает пребывание рядом с Богом.

[2] А.С. Ерпылёв в работе «Социологический номинализм» (М., 2009 г.) пишет: «методологический индивидуализм удобней и наглядней иллюстрировать при помощи теории игр (благо она берёт своё начало из неоклассической экономики, для которой методологический индивидуализм входит в число важнейших предпосылок).

Есть стратегические игроки (в обществе - конкретные люди), есть нестратегический игрок (природа). Результат игры может стремиться к цели, отличной от целей любого из стратегических игроков (а у нестратегического игрока целей и нет вовсе). Тем не менее, имеют желания и принимают решения лишь стратегические игроки.

Обратите внимание, что поведение сложной системы, состоящей из совокупности стратегических игроков (а иногда - еще и из нестратегического игрока) определяется взаимодействием игроков, каждый из которых стремится к СВОЕЙ цели и САМ принимает решения. Система в целом не имеет ни желаний (целей), ни возможности принять какое-то решение.

Да, в результате таковых индивидуальных решений система может перейти в состояние, которое противоречит целям каждого из игроков, однако из этого ни в коей мере не следует, что данный результат есть цель самой системы. Пример из жизни - "ценовая война" между олигополистами может нанести всем им огромные убытки, однако было бы ошибкой сделать отсюда вывод, будто бы минимизация прибыли - цель деятельности группы предпринимателей-олигополистов. У групп нет целей. Просто таков результат взаимодействия этих предпринимателей, каждый из которых стремился вытеснить конкурентов с рынка либо не позволить им вытеснить себя. Желания и решения - только у стратегических игроков.

(…)Социологические номиналисты не отрицают наличия у социумов системных свойств, не имеющихся у индивидов (точнее говоря, у отдельно взятого социологического номиналиста такое отрицание может быть, а может и не быть: и то, и другое совместимо с методологическим индивидуализмом). Они отрицают наличие у групп людей желаний (интересов, целей) и возможности принимать решения. ЭТИ СВОЙСТВА есть только у людей.

[3] Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, С-Пб.,1899 г.

А. Леонидов-Филиппов.; 14 февраля 2014

Поделитесь ссылкой на эту статью

ВКонтакте
Одноклассники

Подпишитесь на «Экономику и Мы»

Почитайте похожие статьи

Подписка

Поиск по сайту

  • ЧЕЛОВЕК И ЕГО КОРНИ

    ЧЕЛОВЕК И ЕГО КОРНИ Я предлагаю всерьёз подумать о таком затёртом и расхожем выражении, как «корни человека», «мои корни». Что оно означает? Только ли происхождение человека, только ли его безвозвратно ушедшее прошлое, не имеющее никакого отношения к настоящему, ко дню сегодняшнему? Тот, кто мыслит связно, понимая причинно-следственные связи, никогда с таким не согласится. Прошлое диктует настоящее и будущее. «Корни» человека – это вся та совокупность, которая держит человека на родной земле и ПИТАЕТ его. Ведь это очевидная функция корней – удерживать и питать. Недаром зовут космополитов «перекати-полем», сравнивая с растением, оторвавшимся от корней…

    Читать дальше
  • В.АВАГЯН: ДЕЛО ИЛИ СМЕРТЬ?

    В.АВАГЯН: ДЕЛО ИЛИ СМЕРТЬ? ​Мыши очень любят сыр. Но делать сыр они не умеют. Если мышей посадить в бочку с сыром, они сперва съедят весь сыр, потом начнут нападать друг на друга, а в итоге все передохнут в пустом и замкнутом пространстве. Если бы на Земле не было людей – то мыши никогда не попробовали бы сыра. Его просто не появилось бы, потому что возникновение сыра – это сложная цепочка ОБОСНОВАННОГО ПОТРЕБЛЕНИЯ.

    Читать дальше
  • ИСТОКИ ФАШИЗМА И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ

    ИСТОКИ ФАШИЗМА И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДЕМОКРАТИЯ Говоря в трёх словах, фашизм – это идея радикального скотства. Но поскольку такие три слова похожи на ругательство, а ругаться не входит в наши планы, то придётся их развернуть. В глубинной основе фашистского движения лежит радикальный отказ от «химер сознания» - высоких, невещественных идей, связанных с сакральными образами и священными представлениями. Отказ идёт в пользу вещественных и грубо-материальных, ощутимо-плотных явлений. И за счет этого очищенная «верхняя полочка» сознания оказывается заполнена грубыми зоологическим отправлениями, которые теперь «исполняют обязанности» высших ценностей и духовных идеалов.

    Читать дальше

Невозможно добиться общественной справед­ливости, не обеспечив справедливости в отношении каждого конкретного человека — А. Прокудин.